https://wodolei.ru/catalog/mebel/tumby-pod-rakovinu/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

И вот теперь он, Питер Вагнер, избран стать спасителем вот этого плавучего стонущего Эдема. Спасителем, а не вождем — на этот счет все ясно, сколько бы они ни величали его «капитаном» и «сэром». Гордыня и Погибель — вот их вожди, И. Фауст — доверенное лицо. Именно Фаусты этого мира генетически отобраны в короли и генералы — подлые и бездушные, бесконечно хитрые, жестокие и себялюбивые, как быки. И однако же, он, Питер Вагнер, по собственному выбору или по велению собственных генов, принял это избрание. Он понял, что поведет их к берегам Мексики для встречи со строгими блюстителями или конкурирующими нарушителями закона, которые их там поджидают, — он сделал выбор не размышляя, очертя голову, как всегда. «Глупец!» — подумал он. И больше думать не стал.
Через два часа наладили рацию. Еще через четыре часа были вычищены все компасы и мистер Нуль трудился над устройством электромагнита, который должен был их намагнитить, а в случае чего и сам сработать компасом. Чинить машинный телеграф нужды не было. Златокрылому херувиму из машинного отделения все равно был бы недоступен его язык. Имелась и прямая переговорная трубка, правда засоренная — водоросли, что ли, в нее попали или птичий помет, — но все-таки через нее можно отдавать приказания, если Джейн будет находиться где-нибудь поблизости. Они теперь уже не держали курс на запад. Его первый приказ был повернуть старую калошу задом наперед.
Незадолго перед наступлением темноты он решил подвергнуть мотобот кое-каким испытаниям. Мало ли как еще придется маневрировать на этой вонючей латаной-перелатаной посудине. Он распорядился в переговорную трубку:
— Самый малый, Джейн!
«Необузданный» пошел медленнее. Сощурив глаза, прижав ухо к переговорной трубке, Питер Вагнер слушал машину. И чуть не подпрыгнул, потому что Джейн, поднявшись на капитанский мостик, вдруг спросила у него над самым ухом:
— Правильно?
— Тьфу ты черт!
— Я правильно поняла «самый малый»? — Она улыбалась любовно и прикасалась к его рукаву.
— Да, да, — ответил он. Она нежно вела ладонью по его руке. Он взял ее за локти, поцеловал, опьяненный радостью. Потом серьезно сказал: — Ступай вниз, Джейн. Скоро уже стемнеет.
Она кивнула, сияя, поцеловала его в ответ, прижавшись к нему всем телом, быстро, по-мальчишески, сбежала по трапу на палубу и, изящной ручкой придерживая на голове патриотическую кепку, нырнула в машинное отделение. Когда, по его расчетам, она достигла своего рабочего места, Питер Вагнер крикнул в трубку:
— Сбрось обороты, чтобы мы еле двигались!
Она выполнила его распоряжение и крикнула в трубку:
— Так?
— Так, так, — ответил он, по-глупому гордясь.
Потом приказал мистеру Ангелу у штурвала:
— Привести немного к ветру!
И снова вниз:
— Теперь давай полный вперед!
И во всю глотку мистеру Ангелу:
— Так держать!
После наступления темноты он легко определился по звездам — на небе не было ни облачка, — рассчитал курс и вызвал на вахту мистера Нуля, а Ангела отпустил отдохнуть. Став на пороге капитанской каюты, бодро доложил:
— Все на уровне, сэр. Более или менее.
И улыбнулся. Потом помедлил у входа в радиорубку и, решившись, вошел. Ему хотелось осмотреть старушку-рацию. Щелкнул включением, стал крутить настройку. Целую минуту слышны были одни помехи. Рация была маломощная, а они находились далеко от берега. Но он, сам не зная почему, продолжал крутить: верно, все то же моряцкое шестое чувство. И вдруг совершенно неожиданно раздался отчетливый, громкий голос:
— «Необузданный»! Вызывается «Необузданный»!
Он открыл было рот, чтобы ответить, но спохватился и выключил микрофон. У него за спиной, высоко вздернув брови, уже стоял капитан Кулак. Еще через секунду рядом оказался мистер Нуль, за ним толпились Джейн и мистер Ангел.
— Не отвечать! — шепотом распорядился капитан.
— Так я и знал! Не надо было ее чинить, — простонал мистер Нуль.
Джейн просунула в рубку голову и прислушивалась к гудению ламп.
— Кто бы это? — прошептала она. — Может, береговая охрана, как вы думаете?
— В открытом-то океане?
— Тогда кто?
Они обменялись взглядами.
— Чтобы узнать, надо ответить, — произнес Питер Вагнер строку из какого-то романа.
Капитан Кулак приложил палец к губам.
— Когда у нас был самолет, — прошептала Джейн, — мы один раз тоже вот так ловили помехи, помехи, а потом вдруг глядь — американские военно-воздушные силы нас и сбили над горами.
— Очень даже может быть, что это военно-морской флот, — сказал мистер Ангел.
— Вызывается «Необузданный», — проговорило радио, — «Необузданный», отвечайте!
Питер Вагнер щелкнул переключателем.
— Я — «Необузданный», — отчетливо произнес он. — Вас слышал. Назовитесь.
Капитан Кулак тяжело оперся одной рукой на трость, другой на переборку.
— Здорово, «Необузданный», — раздалось по радио. — Я же твой давний дружок «Воинственный», детка! Через час увидимся, усек?
И пошли помехи.
Трость вылетела из-под капитана Кулака, и он плюхнулся на палубу, точно огромный зеленоватый младенец.
— Гаси огни! — прохрипел он, сидя на полу.
— Разве вы здесь распоряжаетесь? — возмутился Питер Вагнер и зачем-то притянул к себе Джейн, будто брал ее под защиту,
— Сказал, гаси огни!
— Вы говорили, здесь я капитан! — Питер Вагнер почувствовал знакомый всплеск злости. От запаха волос Джейн злость его набирала силу. — Разделять...
Дальше опять шел большой пропуск, Салли Эббот вздохнула и захлопнула книгу.
III
Размолвка между стариком и старухой усугубляется
Страсть правит людьми, и правит всегда неразумно.
Бенджамин Франклин, 5 февраля 1775 г.

Салли была не из быстрых чтецов. Она имела обыкновение не торопясь смаковать прочитанное, даже когда знала, что тратит время на заведомую чепуху. А тут еще то ли мягкие подушки за спиной были причиной, или бодрящий холодок солнечного осеннего дня, или незначительность того, что она читала — Горас бы удивился, почему она до сих пор не бросила эту книжонку, жалко попусту транжирить жизнь, бывало, повторял он, — но она то и дело отвлекалась, начинала клевать носом и задремывала; и теперь, когда отложила книгу, не дочитав и до половины, было уже далеко за полдень.
На этот раз ее оторвал голод. Она огляделась, недоуменным взглядом воспринимая окружающую действительность — вернее сказать, другую действительность, потому что книжка, при всей своей глупости, была наглядна, как сновидение: Салли видела и этих людей, и этот нелепый старый мотобот, видела так же явственно, как на картинках. Она посмотрела на обложку — там была изображена полуголая девица и ужасный старый капитан (совсем не такие, как она себе представляла) — и покачала головой. «Ну куда это годится», — вздохнула она. Ведь у капитана должны быть крошечные, будто пулями пробитые глазки, а девица нарисована с черными волосами. Ей вспомнилась — будто выплыла из другого времени и места — их вчерашняя ссора с Джеймсом. На расстоянии все казалось глупым, высосанным из пальца, как злоключения в книжке, которую она читала. И, глядя в окно на разноцветную листву и голубое-голубое небо, Салли уже подумывала о том, чтобы позвать брата и помириться. Очень может быть, что в какой-то момент, когда она дремала и не слышала, он поднимался к ее порогу и отпер дверь.
Она решила встать и проверить. Пол был такой холодный, будто босиком ступаешь по снегу; пришлось, хоть и не терпелось подбежать к двери, все-таки задержаться немного и сначала надеть шлепанцы, а уж заодно и серую вязаную кофту. Слышно было, как внизу зазвонил телефон. Салли подошла к двери, повернула ручку: нет, заперто. «Вот осел старый!» — вслух сказала она. Телефон продолжал звонить. Он небось во дворе где-нибудь яйца собирает, чистит коровник, кормит свиней и лошадей, или что там ему сейчас полагается делать. Ну что ж, подумала она, пусть звонят, она тут бессильна — она сидит под замком у себя в спальне, как бедная сумасшедшая старушка из какого-то романа. И пошла к двери на чердак, чтобы принести себе еще яблок. По дороге она ощутила запах из-под умывальника, куда задвинула утром полное судно. Надо бы как-то его вылить, подумала она, нахмурив брови. Может быть, на чердаке найдется старое ведро. Обдумывая эту проблему, она стояла у окна, выходящего на передний двор, за которым шла дорога, и вдруг, почти бессознательно, приняла самое простое решение: подняла раму, сморщив нос, поднесла судно к окну и вывернула его содержимое на кусты у стены. И уж после этого пошла за яблоками.
Когда Джеймс собрал яйца, напоил скотину и вернулся в дом, телефон надрывался. Он, пожалуй, догадывался, кто это звонит. Снял трубку, бодро произнес:
— Алё?
— Здравствуй, па. Это Джинни.
— Я так и думал, что это ты, Джинни.
— Вот позвонила узнать, как у вас там дела.
— Я так и думал, что ты позвонишь узнать.
Он представил себе, как она хмурит брови.
— Ну? — спросила она.
— Что — ну?
— Как у вас дела?
— Да прекрасно. Все в полном порядке. А у вас как?
Она спросила:
— Как тетя Салли?
— Тетя Салли? Жива вроде.
Последовало молчание.
— И как же прикажешь тебя понимать?
— Дело в том, что она не вставала сегодня. Осталась у себя спать.
— Совсем не вставала?
— Вроде бы нет. Я, понятно, под дверью не подслушивал.
— И ничего не ела?
Старик наклонил узкую старую голову и прищурился на палые листья, осыпавшие газон.
— Папа!
— Нет. Вот тут могу определенно сказать: не ела.
Он представил себе, как дочь озабоченно хмурится, может быть, достает сигарету. Наконец, наверно сделав затяжку, она сказала:
— Не может быть! Так ни разу и не выходила из комнаты?
— Ни разу. — Он кивнул, по-прежнему разглядывая листья. — Это определенно могу сказать.
— Папа, — сказала она. — Ты забил дверь гвоздями!
Он покачал головой.
— Вовсе нет. Достал второй ключ.
Оба молчали. Потом она проговорила:
— Я сейчас приеду.
— Не надо, Джинни, слышишь? Занимайся своими делами. Я ей с утра открыл дверь, а она не пожелала выходить. За целый день по дому палец о палец не ударила, даже завтрак не изволила приготовить. Что я должен был делать по такому случаю? Она воображает, будто может поселиться у меня, жить на мои средства и ничего не делать, только отравлять мой дом своим мерзопакостным телевизором и портить воздух безмозглой болтовней...
— Ты только подожди, больше ничего не делай, — сказала Джинни. — Я сейчас буду.
И повесила трубку. Джеймс Пейдж тоже повесил трубку, не поддаваясь укорам совести, хотя было очевидно, что теперь ему попадет. Все равно, правда на его стороне. Он добрых шестьдесят лет работал от зари и затемно, налоги платил, хозяйство содержал в порядке, и тут на тебе, является она, будто иммигрантка какая, влезла на все готовое и еще кричит про свои права...
В одной миле вниз по склону Сэмюель Фрост в это время тоже повесил телефонную трубку.
— Чему это ты улыбаешься? — спросила его жена Эллен. Сама она тоже улыбалась, так как хорошее настроение Сэма Фроста было заразительно. Он был лысый, только понизу — жидкая бахромка седых, а некогда рыжих волос, и толстый, но сбит крепко, как древесный ствол.
— Ты ведь меня знаешь, я сплетничать не стану, — ответил он, ухмыляясь во весь рот. Его так и распирало поделиться новостью.
— Глупости, — сказала жена. — Разговаривают по общему проводу, должны думать, что говорят.
— Может, и так, — согласился муж, посмеиваясь и держась за свой большой живот. — Только нечего особенно-то и рассказывать. Ежели Джеймс Пейдж запер сестрицу в спальне, значит, имел на то веские основания.
— Ну да? Ей-богу? — только и сказала она, недоверчиво и восторженно тараща глаза.
— Может, и нет. Может, я ослышался.
Она еще мгновение, потрясенная, смотрела на него выпученными глазами, а потом оба расхохотались так, что слезы из глаз.
Он вскользь упомянул об этом вечером в «Укромном уголке» у Мертона, сжимая в веснушчатой ладони горлышко «бэлантайна». Пил он, как всегда, из бутылки, но Мертон упрямо подавал ему всякий раз еще и стакан. И пусть стакан оставался чистый как слеза, Мертон потом все равно его мыл: цены назначались с обслугой. Было еще рано, но на дворе стояла темень — глаз выколи. Все сидели за длинным дощатым столом возле стойки и, оглядываясь на окна, дивились, каждый на свой лад, этому примечательному и чуточку даже сверхъестественному явлению (хотя наблюдали его каждый год в течение всей жизни) — внезапному сокращению дня в октябре, первому неоспоримому знаку приближения сна природы, зимы, с глубокими снегами, метелями, стужей. Зиму одни говорили, что любят, другие — что нет, но сейчас, в преддверии ее, все были слегка взбудоражены, ощущали прибыток новых сил, который был больше чем просто сезонное изменение обменных процессов.
Летом, как ни прекрасно оно на этих склонах, фермеру надо ломать спину, с утра до ночи вкалывать на тракторе, изо всех сил выкручивая руль на подъемах и до боли в костях подпрыгивая вместе с лезвиями лемехов над камнями. Потом, в июле, в безветренный, мертвый зной, ворошить сено, а вокруг так и вьются и гудят пчелы, родные сестры феям, да только не до фей тебе, когда растревожен пчелиный рой на покосе в знойный июльский день, и вообще какие уж тут сказки — разве, может быть, для туристов, эти налетают как саранча, тучей, у них есть время и наблюдать за выдрами в высокогорном ручье, и умиляться жеребенку в тени у амбара. Август — он попрохладнее, хотя, конечно, еще лето, но в августе утром, а бывает, и вечерами иногда так свежо, особенно когда в долинах застаивается туман, что лучше всего затопить плиту; но работы в августе не убавляется, наоборот: еще и сено не все свезли, а тут и початки столовой кукурузы поспели, и картошка, и помидоры, а следом идет пшеница и овес, знай себе ворочай мешки, а уши, глаза и ноздри забиты пылью и в складках шеи колючие чешуйки половы. Конец августа — хотя уборочная еще продолжается и захватывает весь сентябрь — это время карнавалов и ярмарок, церковных ужинов, аукционов и парадов Добровольческой пожарной дружины. Небольшая передышка перед тем, как запьянеет воздух, начнется уборка кормовой кукурузы для скота, а за нею и самая суматошная страда — яблочная.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63


А-П

П-Я