раковина roca diverta 32711600y 55 см 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

На любую его попытку высвободиться, она со стенаниями, напрягая все силы, еще теснее прижималась к его ногам.
Хотя Лен не отличался сообразительностью, до него все же дошло, что сила, с которой она держит его ноги, как в колодках, умножена душевным порывом, и, еще раз дернувшись, чтобы освободиться, он увидел ее ощеренный, хрипящий рот со стиснутыми блестящими зубами, в то время как ноги, едва прикрытые жалкой розовой юбчонкой, были раскинуты на полу; он с изумлением понял, что бедняжка в муках самого тягчайшего для женщины позора прячет лицо, уже не стыдясь тела.
Лен угадал это скорее инстинктом, нежели умом, и перестал вырываться из судорожно сцепленных рук несчастной, хотя перед этим, раздраженный странным положением, в котором очутился, забыв о жалости, боролся не менее яростно, чем она.
Теперь, опершись левой ладонью на ее макушку, он пытался правой разжать ее пальцы, сомкнутые на его щиколотках.
Предчувствуя поражение, девушка прохрипела «Нет!» и, дернувшись всем телом, повалила Лена на пол.
Лен мгновенно, с бешенством мужественного представителя своего класса, не терпящего физического унижения от женщины, поднялся на ноги.
Еще немного, и он бы ударил ее изо всей силы.
Но тут она вскочила как сумасшедшая и заметалась от двери к окну, будто спасаясь от пожара. В этом было столько отчаяния, что Лен непроизвольно раскинул руки, чтобы воспрепятствовать ее бегству.
Так же стремительно Маржка повернула назад, прыгнула на рваный, засаленный диван у стены и зарылась головой в подушку.
Пальцы ее судорожно вцепились в растрепавшиеся волосы и, наверное, впились в кожу. Обнаженная спина напряглась, сотрясаясь от бурных рыданий. Подушка заглушала мучительные стоны. Лен слышал их впервые и запомнил навсегда.
Он стоял возле Маржки, недоумевая, откуда у нее столько сил для таких рыданий, а когда увидел, как на покрасневших висках у нее набухли жилы, грубо схватил Маржку за локоть и начал, как это принято в народе, трясти ее, чтобы привести в чувство.
В ответ Маржка брыкнула ногой в воздухе — удар не достиг цели. Потрясенный видом бьющейся в истерике женщины, Лен помягчал и стал понемногу успокаиваться.
Он ласково провел по ее шее, и под его рукой спина Маржки расслабилась, плечи опустились. Она попыталась увернуться, но сдалась, позволила развернуть себя, хотя все еще прятала лицо.
Лену вдруг показалось мало видеть ее профиль и захотелось взглянуть на нее в упор. В этом порыве не было похоти, просто он искал подтверждения тому, что женщина, лежавшая перед ним, была все тем же ребенком, какого он знал три года назад, разве только ставшим чуть полнее. Лицо ее было тем же, но ему хотелось увидеть глаза, светло-голубые, с гвоздиком зрачка посредине, на солнце почти бесцветные на загорелом лице.
Взяв ее голову в ладони, Лен попытался повернуть ее к себе. Минуту она сопротивлялась, напрягая шею, потом обмякла, губы раскрылись, и он услышал:
— Богом прошу вас, оставьте меня, откуда только вы обо мне узнали... Боже, боже...
Говорила она невнятно, словно вместе со словами из горла у нее изливался хриплый поток, мешающий речи.
— Как отец? Где он, Маржка? — спросил Лен так ласково, как только умел. Уж на этот-то вопрос она ответит, думалось ему.
Но на эти слова Маржка отчаянно взметнулась, ударилась головой о стену и замерла, сидя неестественно прямо.
— Господи Иисусе, господи! — хрипела она; под тонкой кожей висков, точно за слабыми перегородками плотины, бились жилки.— Я сейчас задохнусь,— глухим неестественным голосом простонала она, втянув в плечи голову. Лицо ее стало мертвенно-отечным; выпуклость глаз обозначилась под закрытыми веками; голые коленки заметно дрожали от напряжения в ногах, упирающихся в пол. Сведенными пальцами правой руки она судорожно вцепилась в кофту на груди.
Лену казалось, что у нее подступило к горлу и полегчает ей только после того, как ее хорошенько вырвет.
Ах, как страшно и противно было смотреть на это побагровевшее лицо с закрытыми глазами, побледневшими губами и носом! Нисколько не напоминало оно ему маленькой Маринки.
Вдруг он обратил внимание, что она никак не может выдохнуть. А когда изо рта у нее сквозь широкие, редкие, белые как мел зубы пошла пена, Лен испугался и вскочил. Но не успел он сделать и шагу, как Маржка вцепилась в его рукав и силой вернула на диван.
Все неистовое, противоборствующее напряжение ее вдруг исчезло, она всхлипнула, и на ее сомкнутых ресницах появилась крупная слеза — это было первое естественное проявление чувств, которое Лен увидел за это время.
— Утопился он! — прошептали горячие, сухие губы, и еще прежде, чем слеза скатилась, Маржка про-макнула ее подолом, спрятав голову в колени.
Она расплакалась не громко, но бурно, заливаясь ручьями слез. Плакала долго, монотонно и безутешно, казалось, конца этому не будет, но вот слезы сменились вздохами, руки опустились, и она полушепотом повела свой рассказ...
...Когда Лен вышел от нее на затхлую улочку за цейхгаузом, уже светало. И от этой капли света, чуть проредившей ночную темноту, у него резало в глазах. Просветы между домами как бы отодвигались, оставляя в глазах острый, болезненный отблеск. Никогда еще Лен не пил столько, как вчера. До службы-то — уж точно. Да и в солдатах много не выпил. Собственно говоря, Лен сам не мог сказать, что сильней его одурманило: водка или рассказ Маржки. Даже если бы кто-то надавал ему затрещин, голова и то, наверное, так бы не гудела.
— О господи! — глубоко, с присвистом вздохнул Лен. Облачко пара, вылетевшее из его рта, было чуть светлее негустого тумана, окутывающего убогие домишки. А когда Лен поднял голову, окинув взглядом коричневую полоску влажных черепиц на фронтоне, что-то в нем будто щелкнуло, и перед ним замаячило светлое круглое пятно. Лен изумился.
Но уже знал, что это! Лысый череп торговца, пана Индржиха Конопика, который вчера в лавке вот так же наклонялся вправо и влево над счетами при свете лампы. Случайно ли он привиделся ему или от того, что наговорила ему Маржка?
Эх, да не все ли равно, если он уже знал, что должен его убить. Должен! Лен стиснул выбивающие дробь челюсти, сжал кулаки и бросился вперед. Наваждение исчезло. Свернув за угол «Гартмунки» к реке, Лен ожил на свежем, хотя и недвижном воздухе. Река тумана текла над рекой воды, светлая дымка над черным омутом. Мигающий огонек фонаря, поставленного на козлы, едва пробивался в предутренней мгле. Перекинутая доска вела к парому, на котором кто-то, громыхая тарелками, вслух пересчитывал посуду.
На стене склада леса ровно, не мигая в тяжелом, насыщенном влагой воздухе, горел в фонаре газ; вчера вечером на ветру он трепыхался, теперь же стоял неколебимо, как бесповоротное решение. Над фонарем и над стеной склада высились старые, бурые доски, словно по туману мазнули черным; а за ними стояли тени, похожие на пальцы огромной руки, которая и провела эти полосы, тени, врезанные в туман глубоко-глубоко. Движение окутавшего все ползучего тумана было почти слышимым, и кто бы поверил, что один-единственный фонарь заставляет бросать такие длинные тени. Не будь тумана, пожалуй, было бы совсем светло, но белая мгла, похоже, сгущалась.
Когда Лен вступил в туман по линии, проведенной тенью совершенно прямого столба, несущего таблицу с каким-то предостережением, галлюцинация повторилась: ему снова привиделась лысина пана Конопика, но на этот раз на ней была черная точка — знак, вонзенный взглядом его горящих глаз. И тут мороз пробежал у него по коже, Лен почувствовал, что рука судьбы схватила его; спрятав подбородок 6 воротник тесного пиджачка, он припустил вперед. Сзади слышались шаги грузчика, несущего с парома посуду — в корзине на его спине тихонько позвякивали тарелки. Фонарь на козлах освещал нос новехонького парома; под ним, на глади недвижной воды, синеватой у берега, крутились веретена тумана. Из них соткался большой парус, несомый над рекой почти неощутимым ветерком.
Сердце у Лена сильно забилось, когда он за порогом плотины увидел лежащие на воде плоты, тесно примыкающие один к другому, до самой середины реки; не будь их, пришлось бы ему остаток ночи провести на ногах. Правда, у ворот плотины густо торчали белые колья, запирающие калитку, которую сторож откроет сегодня перед полуднем. Ночь и все утро мелют мельницы, а потом открывается навигация, и Лен после двух бессонных ночей сможет спать часов до десяти.
Клонимый ко сну, он свернул направо в улочку, вышел на маленькую, с пятачок, площадь, которую словно готовились проглотить большие, распахнутые настежь ворота, ведущие во двор значительно больших размеров, чем площадь.
Сразу по левую руку от ворот — шумный трактир; в ранние часы там всегда бывало оживленнее, чем вечером. Из прихожей через открытую дверь виднелись угловатые фигуры мужиков в куртках и суконных шапках, играющих на огромном бильярде. Возле самой завалинки, на большой, с верхом нагруженной овощами тачке, похрапывал долговязый зеленщик. Поодаль, в глубине темного двора, стояло еще несколько таких тачек; хозяева их, подремывая, сторожили свое добро. На груде бревен сидели бабы, положив головы на белые корзины. У кого-то в кастрюле с супом звякала ложка.
Лен направился в глубь двора и исчез за сараем. Стены его, свежевыбеленные, были крест-накрест обиты штакетником. В одном из квадратов, образуемых досками, была дверца. Лен просунул руку в щель и отодвинул засовчик изнутри. Когда ворота плотины были открыты, дверца запиралась на висячий замок. Внутри сарая, на куче чего-то мелкого, занимающего все пространство сарая и поднимающегося к задней стене, лежали вповалку, покойно и недвижно, как плоты на реке, рослые плотовщики.
Когда Лен вошел, один из них шевельнулся и приподнял голову. Судя по тому, с какой легкостью пришелец обнаружил засовчик и открыл его, разбуженный ночлежник, конечно, сразу понял, что человек этот здесь не впервые. С такими обходятся тут по-свойски.
— Ты чистый? — спросила голова, если не шепотом, то все же очень низким и глухим голосом, дабы никто не проснулся.
— Конечно, дурень. Я же прямехонько со службы,— ответил Лен таким же приглушенным голосом, из опаски разбудить окружающих, иначе, он знал, ему не сдобровать.
— Ну, коли вшей нет, располагайся! — предложил гостеприимный хозяин.— А то, сам знаешь, тут живо ребра пересчитают!
Лен как подкошенный рухнул на свободное местечко между спящими. Ноздри его с блаженством вдыхали древесный запах, наполняющий сарай. Куча, служившая общей постелью, была древесным корьём; его уже обработали в дубильной мастерской на дворе и теперь просушивали к зиме на топливо. До службы Лен частенько ночевал здесь. И его радовало, что все тут ему привычно.
Лен поглубже зарылся в сыпучее «одеяло» и впал в забытье. Только было угомонились в голове зудящие мысли, как ему показалось, будто снова кто-то вместо приветствия гаркнул:
— Ты чистый?
Между тем никто не издал ни звука. Все спали как убитые.
«Отчего же мне не быть чистым? Чист я и после встречи с Маржкой...»
Утомленный мозг был уже не в состоянии еще раз представить себе все, что он узнал от нее за долгие два часа. Бремя ужаса, которое она на него взвалила, казалось неподъемным, и теперь, мысленно ощупывая его, он так и чувствовал жестокие уколы игл, которыми оно было нашпиговано.
Но довольно об этом! Лену удалось отключиться. Он глубоко вздохнул — вернулось спокойное, ровное дыхание засыпающего.
А как она к нему ластилась, кончив долгую исповедь! Ее светло-голубые глаза, из которых вылились ручьи слез, горели жарким огнем, и Лен вдруг понял, почему он сразу не узнал их: веки у Маржки были жирно подведены тушью- От ее взгляда его обдало жаром и холодом. Словно и не было растрепавшейся прически, и на голове у нее снова шапочка с помпончиками, из-под которой торчит хвостик темно-русых и светлых волос, а на обнаженной руке, согнутой в локте — кошелка с обедом.
...Вот она прыгает к нему на колени, обнимает его за шею, прижмурив светлые глазки, и личико ее так близко к его лицу, а губы к губам, что он ясно видит на ее щеках и свежие ручейки слез, и брызги из лужи, в которую она вывалила отцовский обед...
Лен вскинулся на куче корья. От возбуждения кровь с шумом пульсировала в голове.
И тут же он вспомнил, где находится. Через резкие черные жерди стал просачиваться густой, как сметана, туман. В глазах у Лена замелькали белые шесты, подпирающие ворота плотины, потом бильярдные кии, стоявшие в подставке у стены трактира.
Он быстро улегся и сразу же забылся крепким, глубоким, похожим на обморок, сном.
ГЛАВА 3
На другой день, в полдень, Лен стоял под лесами строящегося дома пана Конопика.
Все имущество — связанные вместе миску, мастерок, молоток и отвес — он положил между носками шнурованных казенных ботинок, прислонился к сырой стене и стал ждать часу дня.
— Да будь вас хоть двадцать, я всех бы принял,— сказал ему мастер.— Работа бы шла на всех стенах. А то приходится их класть вкруговую, как чулок вязать. Можете оставаться и начинать сразу же после обеда. Становитесь к дымовым трубам, будете в паре с одним старичком, каменщик он что надо, только силенок маловато...
— Благодарствую, пан мастер!
Лен отошел к лесам. Тоскливо и страшно стало ему...
Солнце светило так ярко, что венок из жестяных листьев, деревянных лимонов и апельсинов, висевший напротив, над входом в лавку пана Конопика, отбрасывал на запыленное стекло двери тень, хорошо заметную отсюда, со стройки. Золотые буквы на вывеске сверкали.
Где угодно, только не здесь надо было просить работы. Господи! Ведь этот негодяй, по вине которого Маржка оказалась в том заведении, где Лен встретился с ней вчера, он сейчас там, напротив, за стеклянной дверью, ворочает над прилавком своей большой лысой головой, обрамленной жидкими черными волосенками, висящими сзади. Мерзавец, вот он кто!
Лен почувствовал, как неведомая сила заставила его сжать в руке молоток и сказала: «Бей!»
Вспомнив, как череп торговца поблескивал вчера в свете лампы, он спиной ощутил холодок сырой стены.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24


А-П

П-Я