Сантехника, аккуратно доставили 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

И повернулась к Лену. Глаза ее были так близко, что он различал каждый волосок в сросшихся бровях. Признавшись, она тем самым покаялась, и Лен читал в ее взгляде мольбу об отпущении грехов.
В сознании тугодума зашевелилась догадка, что ответную улыбку она может расценить как приглашение к новым грехам, в которых ему, скорее всего, достанется роль Войтеха, и он сурово нахмурился.
И Кабоуркова уже не улыбалась. Она вздыхала глубоко, тихо, прерывисто, исподлобья глядя на Лена. Ему показалось, что с каждым маленьким судорожным вздохом шарики воздуха еще и еще округляют ее шею под узелком платка, съехавшего на плечи и лежавшего теперь под волосами на воротнике, отделанном смушкой.
Поняв, что вздохами ничего не добиться, Кабоуркова снова перевела взгляд на носки высоких ботинок, выдав себя лишь насмешливым покачиванием головы.
Для Лена уже не было загадкой, почему он бросился на рыжего, почему так безжалостно избил его, почему Кабоуркова пришла к нему сегодня. В ее глазах он был победителем в драке, причиной которой она невольно явилась. В первые мгновения Лену льстил ее приход как признание его неоспоримой победы, ибо, если бы он потерпел поражение, Кабоуркова наверняка искала бы не его, а поденщика, во всяком случае, не пришла бы сегодня. Потом он понял, что этот визит — недвусмысленное предложение. Вот почему Кабоуркова держалась так, будто они старые добрые знакомые. И Войтеха-то вспомнила, чтоб Лен знал наперед, что да как!..
Никогда еще женщина не предлагала ему себя так откровенно, так запросто.
Повисла пауза. Лен разглядывал свою вечернюю гостью. Она отвернулась, и лица он совершенно не видел. При каждом ее движении юбки шуршали, темные волосы источали дурманящий аромат. Тепло ее шеи, опустившейся на его плечо, он ощутил уже без неприязни, чуть ли не с блаженством. Почувствовал, что грудь распирает нечто неведомое. Лен сдался.
— А как вас зовут? — спросил он хрипло и осекся: в горле пересохло, запершило, язык онемел.
Кабоуркова навалилась на него пышной грудью.
На вопрос она уже не ответила. Тишина была полная; лишь где-то за стеной упала большая капля, подтвердившая: «Здесь!», но только одна-единствен-ная... Лена била дрожь, и он не чувствовал в себе сил обнять эту женщину. То, что случилось потом, оглушило его. Последнее, что он видел, были сахарные зубы цыганки, а потом только фарфоровые белки ее широко раскрытых глаз. Губы ее прижались к его губам.
Впервые женщина поцеловала Лена, и он едва не потерял сознание.
Спасла невыносимая боль, сменив неведомую ранее сладость. Не только губы, но и лоб, нос, щеки — все это была одна сплошная живая рана, занывшая скорее от прилива крови, нежели от поцелуев. Лен тщетно пытался расцепить руки цыганки. Навалившись, она опрокинула его навзничь, и он услышал, как стукнули оземь ее локти. Лен почти задыхался и вдруг почувствовал языком ее яростно стиснутые зубы. Это придало ему сил в борьбе, он мертвой хваткой сжал ее руки; объятья сразу ослабли.
Лен вскочил.
— А все же... парень... по-бо-ро-ла я... те-бя!..
Не помня себя от потрясения, Лен удивленно смотрел на лежавшую перед ним, изнуренную борьбой женщину. Лицо ее в ярком лунном свете было искажено от боли. Она ощупывала руки, целы ли. Изломанные в напряжении губы обнажили зубы до основания, грудь часто вздымалась. Такой страшной гримасы Лен еще никогда не видал, даже рыжий сегодня не ощеривался на него так, когда Лен бил его наотмашь.
Кабоуркова приподнялась на локтях:
— Ты-ы!..
Она вдруг взвилась как бешеная и бросилась на Лена.
Он увернулся, схватил с земли шапку, согнувшись, проскочил под ее руками и в два прыжка оказался на улице. Без передыху перебежал на другую сторону и только там, спохватившись, замедлил шаг, чтобы не привлекать лишнего внимания.
В отношении женщин Кашпар Лен был совершеннейшим ребенком, и сцена, в которой он только что участвовал, не вызвала в нем ничего, кроме стыда. Смутили его и бесцеремонные притязания Кабоур-ковой, и прыть, с которой он от нее припустил. Но более всего угнетало то, что женщина взяла над ним верх. И ведь она, несомненно, гордилась этим, как иной мужчина гордится победой над женщиной. Кто знает, что было бы, если бы последовала еще одна атака!
Муку от женщин Лен принял второй раз в жизни. Однажды — от Маржки... Лен вспомнил, как он, вернувшись из Тироля, сцепился с ней, найдя ее в публичном доме. Как страшно, отчаянно сопротивлялась она, не желая показывать ему глаз! Вспомнил беспорядочные прикосновения ее голых плеч и колен, ее голову, ткнувшуюся ему в ноги с такой силой, что он едва устоял.
В душе Лена словно кто-то жалобно вскрикнул. Перед глазами возникла хрупкая фигурка Маринки, еще совсем маленькой девочки, принесшей старику Криштофу злополучный обед, разрыдавшейся тогда так горько, что сердце Лена разрывалось на части!
Лен отчетливо слышал детский плач возле самого уха... Нет, это не плач, это хрип, рвущийся у него из груди, он просто запыхался, летя как оголтелый. А ребенок плакал где-то в его душе, и он вспоминал, как из голубых детских глаз Маринки по огрубевшим на солнышке щекам текли потоки слез.
Как он мог! Как мог забыть о том, что пообещал ночью на Влтаве старому Криштофу!
Будто нарочно именно сейчас ощутил он весь ужас неоплаченного долга. Видно, полено основательно встряхнуло его мозг, раз зловещий план вдруг вспомнился сам собой, грозно и неотвратимо, ибо честью поклялся он осуществить его. Не видя ничего вокруг, Лен шел и шел, изнемогая под бременем тяжких дум, и на него неотступно глазели две пары глаз: голубые, полные слез — Маринки, и сердитые — Криштофа. Вот так же сурово смотрел он на Лена, когда тот остановил его занесенную над Маринкой руку; Криштоф еще раскричался на него, чтоб не встревал, а малышка заверещала пуще прежнего. Лен отчетливо слышал оба голоса, отца и дочери, точно перенесся назад, во времена, когда жил у них на правах члена семьи. Он в долгу перед ними, мертвым Криштофом и живой Маржкой. Покойный настойчиво спрашивал у него сейчас, почему Лен позволяет маленькой плакать, почему бросил ее... В один миг кончилось все, затих звон в ушах — Лен ощутил под рукой холодный мокрый металл парапета, за который схватился, когда закружилась голова.
Погасли в темноте глаза Криштофа и Маржки; перед Леном была река, по которой в лунном свете быстро плыли вниз по течению призрачные облачка тумана. Лена знобило, зубы стучали, рана на лбу адски ныла. Он стоял на набережной, и фонари по другую сторону улицы подозрительно приглядывались к нему, гадая, что он будет делать.
Да, именно здесь, при свете тех же фонарей, однажды ночью страдалец Криштоф, собрав последние силы, перемахнул через эту последнюю в жизни преграду, чтобы утопить свой позор в реке, по которой сегодня туман стелется так густо, что даже рыбье око луны не отражается на ее поверхности.
Лен повернул голову в сторону староместских кварталов, настолько преображенных лунным сиянием, что скудный свет фонарей едва ли был различим на стенах старинных домов.
Материя города не умолкла совсем. С наступ-леньем темноты дневной гул затих, и теперь был слышен не находящий полного выхода, постоянный, сплошной вздох; тихий-тихий, он замирал лишь под утро. Это было единое слитное дыхание тысяч пражан.
Лен расслышал в нем мольбу. Он узнал этот вздох, этот стон, вспомнив первую ночь по возвращении в Прагу, заломленные в отчаянии руки.
Не выдержав, Лен напрямик пересек площадь и припустил к притону, затерявшемуся в темном лабиринте улочек.
На набережной было пустынно, а случайные прохожие, встретившиеся ему в парке, очевидно, решили, что он вор, бегущий от преследователей. Лен и в самом деле несся как сумасшедший, тревожная мысль подгоняла его, и за спиной точно выросли крылья. Лену, ни разу в жизни не приблизившемуся к женщине с желанием испытать ее женскую суть, но понимавшему, чего именно требуют клиенты от Маржки, теперь казалось, что цыганка с ее домогательствами посягала на нерушимый союз, заключенный им с дочерью старого приятеля, который должен был войти в полную силу тотчас же по выполнении условий, отказаться от которых он уже не имел права. И самое важное из них он считал своим священным долгом перед памятью несчастного Криштофа.
Тяжело дыша, Лен добежал до угла, откуда обычно вел свою мучительную разведку, и, свернув, точно обезумевший помчался дальше. Там, где брусчатка отражала в большой луже свет невидимого фонаря, нога у него подвернулась, и он растянулся во весь рост.
Молодая женщина, стоявшая в освещенных дверях притона, вскрикнула и захихикала, не скрывая злорадства.
Лен тотчас вскочил на ноги и, как всегда, возбуждаемый неприглядными картинами, теснящимися в его голове, в один прыжок очутился на лестнице, сам еще не зная, чего он хочет, зачем пришел.
Вид у него был таков, что девица снова вскрикнула, но теперь уже пронзительно, отчаянно...
...Лен вернулся глубокой ночью, изрядно под хмельком, ковыляя на свет трех сигнальных ламп. Ему не верилось, что он уже дома — столько времени проплутал он по улицам, столько стен оббил коленками. Луна давно стояла на другой стороне, и Блатская улица утопала во тьме.
Мысли в голове Лена путались, он ничего не помнил и не ощущал, даже тоски — она не в силах была проникнуть в его мозг сквозь пары алкоголя. Тяжело и безудержно прорыдав всю дорогу, он умолк только теперь, очутившись рядом со своими красными огоньками.
Откуда-то из темноты, мрачнее которой были разве что его мысли, на Лена нахлынула неслыханная ярость, о которой он знал одно — что основание для нее более, чем веское. Возле ворот соседнего дома чернела железная дверь лавки Конопика. Лен занес руку и со всей силы ударил по металлической обшивке. Он бил и бил своей свинцовой гирей, зажатой в руке, замахиваясь уже автоматически и не замечая, что после первого удара брякнулся на колени.
Лен колотил по двери с такой силой, что грохот огласил тихую улочку, и остановился лишь тогда, когда занемело плечо и задеревенела от усталости рука.
Подняться на ноги не было сил. На четвереньках переполз он слякотную мостовую, не сразу найдя среди кирпичных штабелей вход в сторожку. Перелезая через порог, он услышал, как в доме напротив раскрылось окно, и, руководствуясь инстинктом сторожа и рабским страхом, овладел собой и притих. Когда ругань у него за спиной смолкла и окно захлопнулось, Лен уже взбирался на нары.
Попытка была безуспешной, он лишь стянул на землю убогое одеяло из конского волоса. Попробовал завернуться в него, но уснул прежде, чем ему это удалось.
Перед глазами все поплыло, полетело в бездонную пропасть, увлекая его за собой. Гул постепенно стих, падение прекратилось.
В наступившей тишине Лена вдруг разбудил звук, похожий на шуршание складываемой пополам бумаги. Это капля воды за стеной последний раз сказала: «Здесь!»
Лен рухнул на спину и в лихорадочном бреду забылся тяжелым пьяным сном.
ГЛАВА 8
На другой день каменщики, растормошив Лена, поставили его на ноги, объяснив «разукрашенность» его лица состоянием, в котором он пребывал накануне.
Мастер хоть и полагал, что пьющих сторожей самих надо сторожить, счел, что за неделю Лена никто не утащит, а там уж и расчет — каменщики увольнялись до самой весны. В этом сезоне им оставалось только настелить кровлю, а плотников с материалом ждали уже сегодня к обеду.
«Добрый малый» (прозвище так и закрепилось за Леном после гибели Липрцая) слушал разговоры молча, даже когда хватились рыжего. Лен и сам не знал, что с ним. Еле-еле, отяжелевшими ногами взошел он на леса и, принявшись за работу, с трудом попытался вспомнить, что было вчера.
Напился он до умопомрачения из-за того, что Маржки на месте не было; он узнал, что она отсутствует не первый день, но никто не пожелал объяснить ему, где она и что с ней, и он едва не угодил в каталажку, перевернув в борделе все вверх дном под визг девиц. Спасло его лишь отчаянное бегство.
Даже под страхом смерти не вспомнил бы он всех подробностей, но что точно осталось в памяти — так это пронзительный свист хозяина заведения, которого Лен за шиворот выволок на улицу, дабы тот проводил его к Маржке — он во всю мочь дунул в свисток, и Лен, зная, что полицейские не замедлят явиться по этому знаку, поспешил бесследно скрыться. К счастью, это ему удалось, выручили длинные ноги. Ведь ему ни в коем случае нельзя было попадать сейчас полицейским на заметку.
Вдогонку сыпались угрозы, но какие именно, вспоминать пришлось долго и упорно. Наконец картина восстановилась. Хозяин притона кричал, что отлично запомнил Лена — еще бы не запомнить разбитое в кровь лицо! — что он разыщет его хоть на краю света и уже выяснил, где он работает... На лесах четвертого этажа холодный, колючий ветерок был особенно ощутим. Мурашки побежали по спине; Лен поежился. Ведь если его уведут прямо со стройки, все пропало, и ему никогда не осуществить план, который дороже собственной жизни, дороже Маржки...
Маржки?!
Лен махнул рукой — что она ему теперь, коли могла вот так исчезнуть, даже весточки не подав.
— Может, не сумела... Может, у нее адреса нет...— сказал Лен самому себе так громко, что работавший по соседству каменщик обернулся.
— Да-а, здорово она тебя, старина, приворожила! Видать, бабенка хоть куда! — добродушно подтрунил рабочий, серьезно добавив: — Не раскисай, парень! Не дело так по бабе кручиниться, не по-мужски это!
Но Лен не слушал; его поразила столь же новая для него, сколь и безысходная догадка, что Маржка не написала потому, что он не назвал ей адрес.
Лен с трудом свел обрывки мыслей к единому знаменателю, стараясь связать и упорядочить их, но свести концы с концами не смог. Он таращился на рабочего, и страх сквозил в его застывшем взгляде из-под разбитого, обезображенного черной коростой лба.
— Ты бы хоть пошел умылся, что ль,— бросил каменщик, поняв, что увещевания бесполезны. От взгляда Лена ему стало как-то не по себе.
105
Вздрогнув, Лен остервенело сжал молоток и принялся за работу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24


А-П

П-Я