https://wodolei.ru/catalog/vanni/Roca/haiti/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Предмет веры. Затем, когда философская работа завершена и вы добились
какой-то достоверности, какова логическая форма, в которую в вашем уме
облекается эта достоверность? Форма верования, - верования, налагаемого на
вас вашим же разумом. Мы не можем выйти из этого круга, не разбившись о
замыкающие его грани; вне их безграничное сомнение, полнейшее неведение,
не-бытие. Поэтому устранить веру из философии - не значит ли это уничтожать
самую философию, не значит ли это самую работу мысли делать несущественной,
более того: не значит ли это свести на-нет самое начало разумения?
173. Заметьте, что человеческий ум во все времена принимал некоторые
истины как предмет веры, как истины априорные и элементарные, без которых
нельзя представить себе ни одного акта ума и которые, следовательно,
предшествуя его собственному движению, в известном смысле соответствуют той
силе отталкивания105, которая некогда потрясла инертную материю и раскидала
миры в пространстве. Долго ум человеческий жил этими истинами, долго они его
удовлетворяли; но затем его собственное развитие привело его к новым
истинам, которые, в свою очередь, превратились в верования. Таков
естественный ход умственного развития. Вера стоит в начале и в конце пути,
пройденного человеческим разумом как в отдельном индивидууме, так и в
человечестве в целом. Прежде чем знать, он верит, а после того, как узнает,
он опять верит. Всегда он исходит из веры, чтобы к вере вернуться. И в конце
концов, не совершаете ли вы двадцать раз в день акт веры, хотя религия тут
не при чем? Как же вы хотите заключить многообразные верования человеческого
разума в единую сферу религиозного чувства? Это невозможно. Перейдем к
другой системе.
174. Что такое закон? Начало, в силу которого нечто появляется или должно
появиться для достижения возможного совершенства. Следовательно, всякий
закон предшествует; мы можем его только знать или не знать, но знаем мы его
или нет, он тем не менее существует и тем не менее действует в
предопределенной ему области. Нельзя преувеличивать значение того, что в
порядке нравственном, или в царстве свободы, точно так же, как в порядке
материальном, или в области неизбежного, все совершается согласно закону -
знаем мы его или не знаем - с той только разницей, что если мы знаем первый
закон, мы должны сообразоваться с ним, так как это закон нашего бытия и
условие нашего движения вперед; если же мы знаем второй закон, нам
приходится применять его к своим потребностям или в форме поучения, или в
форме материального использования. Что касается этого знания, то мы можем
приобретать его различными путями: посредством самостоятельной деятельности
индивидуального ума, непосредственным актом высшего разума, проявляющегося в
разуме человека, медленным ходом разума всемирного на протяжении веков; но
ни в одном из возможных случаев мы не можем ни изобрести, ни создать самый
закон. Всякий закон, если он справедлив или истинен, - и только в таком
случае он действительно является законом, - вечно существовал в божественном
разуме. Настанет день, когда человек познает его; закон так или иначе
откроется ему, западет в его сознание, тогда законодатель человеческий
встретится с законодателем высшим, и с той поры закон станет для нас законом
мира. Таково происхождение всех наших законодательств политических,
нравственных и иных. Можно, конечно, с точки зрения социальной, допустить
фикцию законодательной власти, принадлежащей человеку, но с точки зрения
общей философии это недопустимо. Человек может, конечно, под давлением
властной необходимости распространить законодательство на самого себя и на
своих ближних, но при этом он должен понимать, что все законы, которые он на
досуге сочиняет и включает в различные свои кодексы, будь то закон
положительный, закон гражданский или уголовный, что все эти законы таковы
лишь поскольку они совпадают с законами предшествующими, которые, по словам
Цицерона, "не представляют ни выдумку человеческого ума, ни волю народов, но
нечто вечное"106; в силу этих вечных законов общества живут и действуют.
Безразлично, сознают ли они, или нет, действие, на них оказываемое; человек
должен знать, что, когда законы, которые, по его мнению, он сам себе дал,
кажутся ему дурными или ложными, это значит одно: или они противоречат
законам истинным, или же это вовсе не законы, ибо, повторяю, законы творим
не мы, скорее они нас творят, но мы можем принять за закон то, что вовсе не
есть закон; так мы и поступаем, и это относится и к физической и к
нравственной области. Наконец, закон есть причина, а не следствие, поэтому
считать его плодом человеческого разума не значит ли ошибаться насчет самой
идеи закона? А тогда я вас спрашиваю, что представляет собой закон
выработанный, закон, который вчера еще не существовал, который существует
лишь с сегодняшнего дня и, следовательно, мог бы и вовсе не существовать?
Этого понять нельзя.
175. Впрочем, вот, по-моему, самый правильный взгляд на вопрос. С
объективной точки зрения существует два закона: закон мира физического и
закон мира нравственного. Первый имеет целью сохранение жизни физических
существ и природы, являющейся их совокупностью, второй - сохранение жизни
разумных существ и человеческого общества, являющегося совокупностью этих
существ, и все это в соответствии со свойствами каждого существа и каждого
порядка существ в отдельности. Но ясно, что на самом деле оба эти закона
составляют единый закон, который, рассматриваемый объективно, действует
совершенно тождественно в той и в другой области. Этот универсальный закон -
закон жизни, или закон Бытия; совершенно очевидно, что он не подлежит
развитию и совершенствованию. Развивается, совершенствуется жизнь, бытие;
закон - остается неизменным. Человек может, конечно, в силу своей разумной и
свободной природы, не постигать законов этой природы или знать их более или
менее совершенно, или же, зная закон, не подчиняться ему. Но, тем не менее,
закон пребывает всегда неизменным и так же неизменно действие его на
человека. Прогресс человеческого разума состоит не в том, чтобы предписывать
миру законы собственного изобретения, а в том, чтобы непрестанно
приближаться к более совершенному познанию тех законов, которые миром
управляют. Человек не совершенствует тех законов, которые первоначально были
преподаны ему творцом, но по мере своего поступательного движения во времени
открывает новые законы, ему неизвестные; он научается лучше понимать те,
которые ему уже известны, и находить для них новое применение. Так,
например, знание закона, раскрытого в откровении, с каждым днем все более и
более распространяется среди людей, тогда как самый закон не
совершенствуется и не развивается, а среди всех тех новых сил, которые он
ежедневно порождает для удовлетворения все возрастающих потребностей
человечества, он сам остается неизменным и тем же, каким некогда вышел из
лона божественного разума107.
176. Думаю я, можно сказать, что способность к творчеству была дарована
человеку только в области искусства; вот где настоящая область его
творчества, единственный мир, в котором ему дано из небытия создавать
реальность, вызывать жизнь актом воли. Вне этого мы можем лишь искать и
подчас находить реальное. Однако при всей беспредельности нашего могущества
в искусстве, оно все же подчинено и здесь некоторым началам, которые тоже не
нами изобретены, которые существовали ранее всего нашего творчества,
которые, как все вечные истины, воздействовали на нас задолго до того, как
мы их осознали. Идея красоты не была порождением человека, как и всякая
другая истинная идея; он нашел ее запечатленной во всем творении, разлитой
вокруг него в тысячах разнообразных форм, запечатленных неизреченными
чертами в каждом предмете в природе; он постиг ее, присвоил себе, и из этого
благодатного начала он излил на мир все то множество творений, то
возвышенных, то чарующих, которыми он населил мир фантазии, которыми украсил
поверхность земли108.
177. В заключение уместно будет заметить, что все только что сказанное
говорилось и повторялось тысячу раз всеми серьезными умами века, но весьма
естественно, - мы ничего об этом не знаем: хронология Европы чужда нам, мы
присутствуем при жизни нашего века, но не участвуем в ней. Не будем
заблуждаться, наша роль в мире, как бы значительна она ни была, как бы ни
была славна, - роль доныне лишь политическая; и до движения идей в
собственном смысле слова нам еще нет дела. К тому же, из тех эманаций
научной мысли, которые случайно заносит на наши отдаленные берега с Запада,
сколько сбившихся с пути, сколько застывших под ледянящим дыханием севера.
Как бы то ни было, надо признать, что безотрадное зрелище представляет у нас
выдающийся ум, бьющийся между стремлением предвосхитить слишком медленное
поступательное движение человечества, как это всегда представляется
избранным душам, и убожеством младенческой цивилизации, не затронутой еще
серьезной наукой, ум, который таким образом поневоле кинут во власть всякого
рода причуд воображения, честолюбивых замыслов, и иногда, - приходится это
признать, - и глубоких заблуждений109.
178. Человек очень редко сознает творимое им добро; часто ему ничего не
стоит совершить поступок, который со стороны представляется подвигом
сверхчеловеческой доблести. В наших действиях, по видимасти самых
героических, нередко меньше всего бескорыстия. Далеко не единственным
побуждением к великодушным поступкам нашим служат сочувствие бедствиям
ближнего; обычно побуждением служит удовольствие, которое мы испытываем,
напрягая деятельные способности души, испытывая свою силу. Та же
потребность, подвергнуть себя без нужды какой-либо опасности в других
случаях побуждает нас рисковать жизнью для спасения одного из нам подобных.
Опасность имеет свою прелесть; мужество не только добродетель, оно в то же
время и счастье. Человек создан так, что величайшее наслаждение из всех ему
дарованных он испытывает, делая добро - чудесный замысел провидения,
пользующегося человеком как орудием для достижения своей цели, - величайшего
возможного блаженства всех созданных им существ.
179. Турки - отвратительные варвары, это верно; но турецкое варварство не
опасно для остального мира, тогда как варварство другого народа гораздо
опасней. К тому же, с варварством турок можно бороться у них на месте, с
другим варварством это не так. Вот в чем вопрос.
180. Пока русское варварство не угрожало Европе, пока оно не
провозгласило себя одной-единственной цивилизацией, единственной и истинной
религией, его не трогали; но с того дня, когда оно встало перед лицом Европы
как сила нравственная и политическая, Европа должна была подняться против
него сообща.
181. Не будут, думаю, оспаривать, что логический аппарат самого ученого
мандарина небесной империи функционирует несколько иначе, чем логический
аппарат берлинского профессора. Как вы хотите, чтобы ум целого народа,
который не испытал на себе влияния ни преданий древнего мира, ни религиозной
иерархии с ее борьбой против светской власти, ни схоластической философии,
ни феодализма с его рыцарством, ни протестантизма, словом, ничего того, что
более всего воздействовало на умы на Западе; как хотите вы, чтобы ум этого
народа был устроен точь-в-точь, как умы тех, кто всегда жил, кто вырос и кто
теперь еще живет под влиянием всех этих факторов? Конечно, и среди нас,
независимо от этой преемственности мыслей и чувств, появилось несколько
гениальных людей, несколько избранных умов, но, тем не менее, нельзя не
пожалеть о том, что в мировом историческом распорядке нация в целом
оказалась обездоленной и лишенной всего этого прошлого. На нас, без
сомнения, очень сильно сказалось нравственное влияние христианства; что же
касается его логического действия, нельзя не признать, что оно было в нашей
стране почти равно нулю. Прибавим, что это один из интереснейших вопросов,
которым должна будет заняться философия нашей истории в тот день, когда она
явится на свет.
182. Слишком часто забывают, что Спаситель пришел в мир не для того,
чтобы задавать ему загадки, но для того, чтобы дать разгадку.
183. Есть люди, которые говорят вам, что между христианством и
общественным порядком нет ничего общего; что христианство ничего не сделало
для общества, что оно ничего и не должно было для него делать, что оно
обращается лишь к отдельной личности, что блага, им обещанные, относятся
только к будущей жизни. Действительно, научило ли оно людей чему-либо
такому, что имело бы отношение к их благополучию в здешнем мире? Ничему; оно
не научило только потому, что они братья, вот и все.
184. Нужно признать, что есть такая любовь к отечеству, на которую
способно существо самое гнутое: пример г-на В.110. Прежде всего ты обязан
своей родине, как и своим друзьям, правдой.
185. Каково должно быть имя этого ребенка111?
186. Допускаете ли вы несколько видов цивилизации112?
187. Думаете ли вы, что такая страна, которая в ту самую минуту, когда
она призвана взять в свои руки принадлежащее ей по праву будущее, сбивается
с истинного пути настолько, что выпускает это будущее из своих неумелых рук,
действительно достойна этого будущего113?
188. Думаете ли вы, что на место старого Востока, каким создали его
история и основное свойство человеческого ума, может встать новый Восток,
христианский?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12


А-П

П-Я