https://wodolei.ru/catalog/accessories/ershik/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Разве?
– Именно, – подтвердила сестра.
– Пусть будет в морской, – согласился Владимир Викторович, и его взгляд переместился с моей шеи чуточку ниже, засверлив буравчиком толстый свитер.
Того гляди, просверлит до самого тела! – усмехнулась я. На вид саперу было лет сорок пять, он находился в хорошей форме и было в его лице что-то азиатское.
Соня перехватила взгляд брата, блуждающий по моему свитеру, вершок за вершком исследуя топографию моей груди. Глаза почтальонши сверкнули, она отщипнула вилкой большой кусок рыбы и отправила его в рот, расстреливая брата глазами.
А сестра ли она ему? – озадачилась я и под прицелом Владимира Викторовича слегка выгнулась, натягивая свитер на груди. Мне было приятно, что мужчина разглядывает меня и что это нехитрое занятие доставляет ему удовольствие. Также мне нравилось, что это раздражает Соню; я ощущала некоторое соперничество и, кажется, выигрывала в нем.
– Ешь! – чуть громче, чем надо, произнесла Соня и дернула Владимира Викторовича за рукав.
Конечно, он ей вовсе не брат! – окончательно уверилась я, глядя на то, как почтальонша отчаянно работает челюстями, пережевывая рыбу. – Просто они официально не расписаны и, чтобы про них не говорили всякого, назвались братом и сестрой. К тому же в физиономии сапера угадывается замес азиатских кровей, тогда как в лице Сони кровь преимущественно одна – легкая, славянского окраса.
– Я ем, – ответил Владимир Викторович и, как показалось, еле заметно мне подмигнул. Одним коротким взмахом ресниц.
Ишь, какой негодяй! – с некоторым восторгом изумилась я.
– А что ваш ящик? – спросил сапер, слизывая с губ масляную каплю.
– Какой ящик? – сыграла я удивление.
– Который вам кто-то подкинул?
– Ах, футляр!.. – продолжала я прямо по Станиславскому. – Так нашелся хозяин и забрал его!..
– Нашелся?! – почему-то обрадовался Владимир Викторович. – Ой, как хорошо!.. А что в нем было?
– Так, музыкальный инструмент в нем помещался.
– Что вы говорите! А какой?
И тут я соврала мгновенно, и сколько потом ни размышляла над тем, почему ответила именно так, вразумительного объяснения не находила. Может быть, потому, Евгений, что вы стали для меня чем-то очень важным, и я думаю о вас большую часть своего времени?..
– Саксофон! – ответила я. – И принадлежит он известному московскому музыканту Евгению Молокану!
– Слава Богу, что вещь вновь обрела своего хозяина! – подытожил Владимир Викторович и подмигнул мне так явно, что заметила Соня. Лицо ее в мгновение ока набрякло кровью, она нависла над столом, багровея носом, глаза выкатились из орбит, почтальонша пыталась было вздохнуть, но в горле что-то встало преградой, как будто сама смерть перегородила гортань. Соня заколотила по столу руками, взбрыкнули в конвульсиях ноги, и смешалась речная рыба с жасминовым чаем.
– Она подавилась! – закричала я. – Помогите же ей!
Владимир Викторович поглядел на сестру с недоумением, как на хамелеона, меняющего свой окрас. И действительно, лицо Сони, ее шея в этот миг меняли свой цвет с багрового на синий с очагами желтизны, обещая в дальнейшем определиться в радикально черный.
– У нее кость в горле! – паниковала я. – Она сейчас умрет!
Судорожно припоминая первые уроки медицины в институте, я тараторила Владимиру Викторовичу о том, что нужно вооружиться вилкой и сделать прокол чуть ниже щитовидной железы, освободив воздуху естественный проход. За это время судороги Сони из отчаянных сделались угасающе умеренными, и я поняла, что, если что-то срочно не предпринять, в моем доме случится трагедия.
– Колите!
– Да как же я ее вилкой по горлу?! – удивлялся Владимир Викторович. – Человек все-таки!
Во всем его облике не было ровным счетом никакого волнения. Казалось, что происходит вещь совершенно естественная и его спутнице ничего особенного не грозит. В довершение я увидела, как сапер вновь подмигнул мне, на этот раз нарочито, подчеркивая подмигивание всей гладко выбритой щекой.
– Не могу я ее по горлу! – повторил Владимир Викторович с нежностью.
Неожиданно он распрямил ладонь лопатой, вытянул руку, развернул плечо на сорок пять градусов и со всего маху шарахнул Соню ручищей по спине. Рот у Сони открылся, словно рыбий, кость вылетела из синего зева, как первобытное копье из пещеры. Вслед за этим раздался протяжный стон, почтальонша со свистом задышала, захлопала быстро-быстро глазами и пролила на порозовевшие щеки слезы возрождающейся жизни.
– Зачем же вилкой! – улыбнулся сапер. – Так на чем мы остановились?
– На чем!.. – Я решительно была не способна вернуться в русло предыдущей беседы. – Простите… Может быть, ее отвести домой?
Я с жалостью смотрела то на Соню, то на ее брата или кем он там ей приходится.
– Да все уже в порядке! – отказывался Владимир Викторович. – Она в порядке.
И на самом деле, личико Сони стало почти таким же розовым, как и до косточки. Она даже пыталась улыбаться, хотя дышала пока чаще обычного.
– Вы сказали, что в футляре был саксофон и что принадлежал он известному музыканту Евгению Молокану? Правильно я понял?
– Да-да, – подтвердила я.
– Ну, очень хорошо, что все так благополучно завершилось! – успокоился сапер и попросил еще чаю. – Музыкальный инструмент для музыканта – вещь чрезвычайно важная! – продолжал он, прихлебывая из кружки ароматный напиток. – Это как руки для сапера! Нет инструмента, нет и музыканта!
Владимир Викторович глотал жасминовый чай, смотрел на меня во все глаза, и казалось, приоткрылось в его взгляде что-то до этой секунды спрятанное потаенно, что-то холодное и безжалостное. Или же все это действительно мне казалось.
– Это уже третий раз за неделю! – сказала Соня слабеньким голоском.
– Что – третий раз? – не поняла я.
– Подавилась она в третий раз, – пояснил сапер. – Постоянно, когда ест рыбу – давится.
– А я ему говорю – не лови ты больше эту рыбу! Она уже поперек горла стоит!
– А я люблю рыбу!
– А я через нее когда-нибудь умру! – трагично сообщила Соня.
– А вы не ешьте ее, – предложила я. – Пусть сам питается!
– Он заставляет.
– Зачем? – удивилась я.
– Затем, что полезно от щитовидной железы! – ответил Владимир Викторович.
– Да не помогает речная рыба от щитовидки! – вскричала Соня. – Только морская! Сколько раз повторять!
– А кость-то, смотрите! В дверь шкафа воткнулась! – указал сапер.
Мы с Соней поворотили головы и увидели действительно торчащую из дверки шкафа рыбью кость.
– Сейчас вытащу.
С этими словами Владимир Викторович поднялся со стула, прошел через всю комнату и, схватив кость за кончик двумя пальцами, дернул ее на себя. Каково же было наше удивление, когда, вместо того чтобы выдернуться, кость потащила за собой дверь и открыла на четверть содержимое шкафа. И тут я вспомнила, что в нем лежит футляр с руками, про который я так убедительно врала гостям.
– Закройте немедленно шкаф! – сказала я грубо. – Сейчас же!
Владимир Викторович обратил ко мне удивленное лицо, все еще продолжая держаться за кость:
– Да я вовсе не нарочно его открыл. Он сам!
– Закройте же! – настаивала я, надеясь, что никто не разглядел сокрытого в шкафу футляра.
– Хорошо-хорошо! Вы только не волнуйтесь! – замахал руками сапер и медленно притворил дверь. – Уже закрыл. Вот и нечего волноваться!..
Когда опасность миновала, я попыталась исправить неловкость, намекая, что в шкафу содержатся мои интимные вещи, принадлежности, не предназначенные для мужского постороннего взгляда.
– Там кое-что из женского шелка, – пояснила я кокетливо.
После моих оправданий глаз Владимира Викторовича разгорелся бенгальским огнем, и я опять испытала некую радость победы женского начала над мужским. Теша себя мыслью, что даже в таком недвижимом состоянии представляю интерес для противоположного пола, я проводила гостей до дверей с настойчивым предложением сделать чаепитие нашей доброй традицией и встречаться как можно чаще. Гости заверили в своих искренних симпатиях и обязались трижды в неделю навещать меня. Совсем уже на прощание сапер как бы ненароком положил свою ладонь мне на бок, пытаясь протиснуть ее между спинкой коляски и моей спиной к бедру, но я вся напряглась, напружинилась, и ему это не удалось.
– Ой, простите! Всего хорошего! – распрощался Владимир Викторович.
– До свидания, – ответила я и пожала Сонину влажную ладошку.
Наконец наступило настоящее время. Продолжительные моменты оттяжек закончились, и я подкатила к шкафу. Рыбья кость по-прежнему торчала из дверцы, и, потянув за нее, я открыла мебель, откуда нерасторопно выпорхнула на комнатный свет моль, которую я ловко уничтожила двумя хлопками ладош. Бабочка оставила на моих руках цвет дешевого серебра. Я вытянула из шкафа черный футляр.
Какую же из рук мне использовать для начала? – задалась я вопросом. – Лучшего Друга, Лучшую Подругу или Горького?
Буду делать все по порядку, – пришло решение. – Лучший Друг был первым, с него и начну.
Достав из футляра мускулистую руку со сверкающим на безымянном пальце кольцом, я уложила конечность на стол, как было сказано в инструкции – ладонью вниз, и, помолясь, нажала на костяшку между указательным и средним пальцами. Раздался щелчок, как будто обломилась сухая ветка…
Милый Евгений! Милый!.. Вот и ваше письмо подоспело! Уже держу в руках мой ножичек-пилочку для распечатывания корреспонденции…
Целую нежно. Чиркая губами по вашей щеке!.. С наступающим Рождеством Христовым!
Ваша Анна Веллер

ПИСЬМО ДЕСЯТОЕ

Отправлено 27-го декабря
по адресу: Санкт-Петербургская область,
поселок Шавыринский, д. 133.
Анне Веллер.
Дражайшая Анна!
Как меня злит то, что я не могу сорваться с места и запросто приехать к вам! Какая мука оттого, что два человека со схожими судьбами и отношением друг к другу не могут найти даже географической точки пересечения для своих искалеченных тел. Ну да ничего! Есть у нас вместо этого могучее устремление помыслов, и не будем отчаиваться, надеясь на Божественный промысел.
Итак, непременно хочу пересказать вам то, что поведал мне Hiprotomus Viktotolamus после своего смелого заявления, что когда-то, в другой жизни, он существовал человеком и к тому же был Императором Российским по имени Аджип Сандал.
– И с чего мне начать? – спросил жук и сам ответил:
– Начну с самого начала. С рождения. Не возражаете?
Я не возражал.
– Я родился в три часа пополудни под истошные крики павлина.
– Поэтично, – прокомментировал я, но жук не обратил внимания на иронию и продолжил рассказ.
– Е-е-еее! – орала птица, и содержались в ее песне все самые омерзительные звуки, которые когда-либо слышало человечество.
Наш семейный лекарь Кошкин держал меня на ладони и чуть было не плакал в притворном умилении, как будто впервые принял удачные роды. Приподнятый на всеобщее обозрение, я обалдело глазел на собравшихся, растопырив в разные стороны свои согнутые в коленях ножки. Зрачки моих больших черных глаз то и дело закатывались, не в состоянии удерживать фокус, отчего я вздергивал розовыми пятками и потрясывал крошечной принадлежностью мужскому роду. Также я распустил к полу длинную слюнку, которая блестела и дрожала в свете солнечного дня. В самом центре моего еще совсем крошечного тельца, в месте, которое в будущем станет пупком, горел кровью остаток перевязанной кишки, еще несколько мгновений назад связывающей меня с матерью. Павлин по-прежнему неутомимо орал, по-своему воспевая роды. За ним, конечно, отчаянно бегали, пытаясь поймать в огромный сачок, но гадкая птица в последний момент увертывалась и, отпрыгнув на безопасное расстояние, раскрывала торжественный хвост, собираясь продолжить свою свинскую песню. Ловцы в такой момент замирали в параличе и, тараща глаза, смотрели, как тварь открывает свой клюв, высовывая из него тонкий, словно жало, язычок, как широко расставляет когтистые лапы, как набирает грудью воздух…
– Е-е-еее-а! – раздалось наконец.
И хотя этого крика ждали, готовились к нему, но тем не менее всех, и ловцов, и собравшихся при родах, передернуло морозным холодком.
– У-у-у! – застонала моя мать.
Старуха Беба с задрапированным кашихонской сеткой лицом стояла возле волосатой руки лекаря Кошкина, сжимая в одной ладони пустой стеклянный сосуд, удерживая горловину так, чтобы мой мужской орган смотрел в самое его дно, а второй медленно наклоняла бутыль, из которой лилась вода в серебряный таз, стоящий в ногах акушера.
Все находившиеся в комнате, за исключением матери, сделали серьезные лица, потянули ко мне головы, вытягивая шеи, и что есть силы в слаженном порыве зашептали: пыс-пыс-пыс!..
Но ни это змеиное шипение, ни импровизированное водоизвержение в таз никак не затрагивали мой слух. Что-то замкнуло в моем организме, и я продолжал пялиться то на окружающий мир, то, внезапно утеряв в нем резкость, заглядывал внутрь себя, рассматривая под черепом радужные переливы. Крошечный финик моей пипки прилип к грецкому ореху мошонки и ни на что не реагировал.
– У-у-у! – вновь застонала мать.
– Е-е-еее-а! – заорал павлин что есть мочи.
– Пыс-пыс-пыс! – зашипели собравшиеся с утроенной силой, мысленно уговаривая мой никчемный отросток выдать порцию долгожданной жидкости.
– Убейте его! – послышалось из глубины комнаты.
Все оборотили лица к моей матери.
– Убейте его! – повторила она слабо.
– Кого? – с изумлением спросил лекарь Кошкин, чувствуя, как от продолжительного держания ребенка наливается тяжестью рука.
– Кого? – Старуха Беба, икнув от ужаса, чуть было не выронила бутыль с водой.
– Кого?! – поперхнулся собственной слюной астролог и звездочет Муслим.
– Да павлина же, павлина! – с раздражением ответила мать.
– Ах, павлина!.. – с радостью спохватились вокруг. – Павлина можно! Павлин – птица! Павлин – не ребенок!
– У-у-у! – застонала мать и закрыла глаза.
Кто-то подошел к окну и сделал какие-то знаки ловцам. Те, потные и злые от тщетных попыток запутать райскую птицу в сети, в то же мгновение поняли, что от них требуется.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39


А-П

П-Я