https://wodolei.ru/catalog/mebel/modules/niagara-grimerrnoe-l13-169349-item/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Нам сейчас будет хорошо вдвоем, я буду заниматься только тобой, и ты увидишь, это будет чудесно. Пообещай мне больше не делать глупостей. Ты прекрасна, Лена. Я люблю тебя. Я так рад, что ты вернулась. Поверь мне, дорогая, начиная с этого дня, мы больше не расстанемся.
Беру Лену на руки и укладываю в нашу постель, шепчу ей на ухо:
– Никогда больше…
Возвращаюсь в гостиную. Начало седьмого акта. Танец рыцарей. Аллегро пезанте. Накрыт стол. Шампанское. Орошаю ее тело. Лижу его. Целую ей руки, ноги, глаза. Открытые.
– Не бойся, Лена, я защищу тебя. Никто больше не причинит тебе зла. Я буду твоим телохранителем.
Кладу руку на ее широко раскрытые глаза, как будто купающиеся в ослепительном свете. Тело у нее теплое. Мыло еще не уничтожило запах пота. Укладываюсь рядом.
– Не говори ничего, Лена, пусти меня. Смотри, как это легко.
Проникаю в нее. Я хочу умереть в ней. Ласкаю короткие волосы. Ее руки и вытянутые вдоль моих ноги вибрируют в такт моих толчков. Ничто физическое нас сейчас не задевает. Наши тела как два пузырька воздуха. Наши души сообщаются и смешиваются. Я вижу настоящий свет. Тот, который проходит сквозь нас. Все остальное лишь ничтожная, бренная плоть.
Я засыпаю. Когда просыпаюсь, Лена уже заледенела, закоченела. Стала твердой под действием воздушных потоков. Прикрываю ее белым покрывалом. Роюсь в ее сумке. Голубая карточка, ключи от машины. Ночью я увожу ее машину на привокзальную стоянку. В автомате покупаю на ее карточку простой билет до Марселя. Это позволяет мне избежать подделки подписи. Иногда мне удается скопировать ее почерк, но в подписи у нее слишком много закруглений. Я беру у нее со счета девятьсот франков, я знаю наизусть ее банковский счет. Звоню Шанталь и прошу, чтобы она позвонила Мари и представилась марсельской подругой Лены. Я объясняю Шанталь, что хочу уехать с Леной на уик-энд и не иметь проблем. Шанталь великолепно это проделала. Затем она позвонила в офис Бертье и оставила такое же послание. Я поехал к свалке и избавился от Лениных тряпок. Сжег все ее бумаги в пепельнице в машине и развеял пепел по дороге.
И я вернулся.
Фантастическое ощущение. Ты возвращаешься к себе, твоя жена ждет тебя, но это труп. Труп женщины. Ты смеешься над собой. Для тебя она, впрочем, более жива, чем когда бы то ни было. Ты принуждаешь себя разговаривать:
– Дорогая, смотри, что я принес тебе.
– О, цветы. Спасибо, любимый.
Она все так же лежит, закрытая покрывалом до носа.
Мы прекрасно провели наш уик-энд. Телефон отключен. Никто нам не мешал. Я купил сухого розового вина. Мы смотрели телевизор. В основном она. Я терпеть не могу эти многосерийные американские фильмы. Я читал ей стихи. Те, которые написал для нее и которые никто не слышал. Мне кажется, ей понравилось.
В понедельник я поехал на работу с легким сердцем. Свидание с бывшим любовником Матильды. Гюстав Тавернье. Старый алкоголик с желтой раковой кожей. Восемьдесят километров за день. Когда я вернулся, в воздухе стоял запах дохлой кошки. Я вышел на балкон. Этот запах въелся мне в ноздри. Одуревший, я улегся рядом с Леной. Сжимаю ее мертвую руку.
Просыпаюсь. Конец лета. От Лены исходит тошнотворный запах.
– Я не могу больше оставлять тебя здесь. Надо приниматься…
Морозильник почти пуст. Кладу ее туда, проветриваю. Еду в город и покупаю электрическую пилу и топор. Жду ночи. Плотно закрываю ставни.
Снимаю одежду, чтобы не запачкать. Достаю Лену из морозильника. Она лежит сейчас на столе посреди кухни. Дьявольски красива. Ноги свисают до пола. Голубоватый неоновый свет придает ее телу цвета слоновой кости особый отблеск. Мы обнажены. От нее идет пар. От меня нет. Это было прекрасно. Ты понимаешь? Как произведение искусства, создаваемое изо дня в день в течение тридцати лет. Скульптура совершенной женщины. Нечто, вылепленное не из человеческого материала. Из звездной плоти. Ты, евнух, ты познал когда-нибудь женщину из звездной плоти? А? В любом случае, понимаешь ты или нет, мне плевать на это. Я один с ней. Я плачу от счастья.
– Я люблю тебя, моя прекрасная, я любил только тебя. А сейчас дай мне все сделать.
Я приподнимаю ее и переворачиваю. Выпиваю добрых пол-литра крепкого белого. Водка, настоянная на травах. Не знаю. Ничто уже для меня не имеет вкуса. Я плачу.
– Лена, а сейчас мы поиграем в куклы, как давным-давно, когда ты была маленькой.
Целую ее в затылок. Страстно, долго водя языком по волосам. Я прекрасно знаю, что она мертва. Не принимайте меня за дебила. Свора кретинов! Вы никогда ничего не поймете в этой любви. И перестаньте судить меня. Вы думаете, я не знаю вас? Там, за светом. С вас спросят.
– Иди, Лена, моя любимая куколка, моя жизнь. Ты ничего не почувствуешь. Одна ножка для папы…
Я пилю, потею. Отдыхаю. Снова пью. Укладываю Лену в морозильник. Она слишком быстро обмякла… Когда осталось совсем немного, я рублю топором. Сухой короткий удар. Чертов папаша. Подавись.
Делаю маленькие пакетики для Лены. Пять для одной ноги. Четыре для другой. Вторая для мамы. Стервы. Противная мама, дай мне еще поиграть с Леной. Это из-за тебя она сердится на меня.
– Лена, не сердись на меня. Поиграй еще со мной.
И я режу. Отрезаю маленькие пальчики. Я напеваю. Как будто я режу цыпленка. Снаружи идет дождь. Сыро. Груди Лены милому папе.
– Лена, мне холодно. Что я наделал с тобой?
Голова, туловище. И маленькие пакетики. Дождь. Плюх! Плюх! Голова Лены. Черт! Ты помнишь наш первый день в газетном кафе? Все твои обманы, а я любил тебя всегда. Я верил тебе. Несчастная лгунья! Ты просто мокрая задница, обтянутая кожей! Все типы разглядывали тебя. А первый раз, когда ты пришла в мой дом? Ты говорила, что мы никогда не расстанемся. Ты требовала, чтобы я пообещал.
– Ты помнишь. Ничего не говоришь, потому что тебе стыдно. Трусиха. А я не боюсь ничего. Я убиваю индейца наповал с двухсот метров.
Все застопорилось. Этот затылок как будто из камня. Лезвие гнется. Снова начинаю. Я не твой пес, Лена. Вперед, назад. Вверх, вниз. Я пилю. Устал. Идет дождь. Слякоть.
Кость сломалась.
Лена без головы. Обезглавленная Лена.
Туловище я закончу завтра, топором. Я и так уже наделал много шума. За окном дождь. Мои руки покрыты красной пылью. Идет дождь, сыро.
На следующий день мне удалось разбить камнем с балкона лампочку в фонаре. Я выбрасываю мои сумки темной, безлунной ночью.
Прошло три дня. Звонят. Мари и Бертье. Ищут Лену. Разыгрываю удивленного друга. Я говорю, что она заходила ко мне после нашего бега, чтобы забрать свои вещи, и сказала, что собирается в путешествие, не сообщив куда.
– Для нее путешествие – это несколько сотен километров. У нее был вид влюбленной, – говорю я, уставившись на Бертье. – Конечно, ее ждет там какой-нибудь тип. Не стоит беспокоиться.
Пока я занимаюсь Бертье в кабинете, Мари рыскает по квартире. Уверен, эта мерзавка может подумать, что угодно, даже слышу, как она открывает дверь холодильника.
Примерно через десять дней меня вызывает полицейский, чтобы задать мне несколько безобидных вопросов о Лене. Они нашли ее машину около вокзала. По их мнению, я последний, кто видел ее в живых. В моем телефоне какие-то странные шумы. Я совершил только короткое путешествие в Париж, чтобы попрощаться с Шанталь и дать ей последние наставления… Случайно автоматические банковские изъятия на счете Лены совпадают с этим перемещением. Полицейские это знают. Я их чувствую повсюду. Плевать.
Через три месяца я получаю заказное письмо со штампом прокуратуры. Все происходит так, как я предвидел.
XXIV
На ступенях Дворца правосудия я встречаю Салину, выясняющую точную дату процесса над Матильдой, чтобы выпустить свою книгу «в упаковке» прямо к этому моменту. Это ее выражение. Секретарь суда Симпсон, только что после окончания учебы при магистратуре, с равнодушным видом отправляет меня к полицейским. Они принимают меня довольно грубо. За три дня я тоже прибавил им седых волос.
Взят под стражу.
Они доставляют себе массу проблем, испытывая на мне все свои старые трюки: кнут и пряник, сигарету и сэндвич. Они будят меня помногу раз и задают свои дурацкие вопросы. Я узнаю, что в течение этих трех месяцев они не бездействовали. Все мои разговоры записывались. Я был под постоянной слежкой. Они засекли, что моя поездка в Париж совпала с меткой о расходе на банковском счету Лены. Это основная улика против меня.
– Вам не кажется странным это отчисление в банке Руайяль именно в тот день, когда вы были в Париже? – спрашивает меня лысый здоровяк, обдавая зловонным дыханием.
Впрочем, я отвечаю ему соответственно:
– Господин полицейский, при всем моем уважении к вам все же должен сказать, что вам бы следовало чистить зубы вместо того, чтобы задавать идиотские вопросы.
Это его взбесило. Он хотел дать мне пощечину. Но один из его дружков, похитрее, удерживает его за руку, шепча что-то на ухо. Я слышу только:
– Неприятности… журналист…
Один за другим, их сменяется шестеро. Они хорошо приготовились к удару. Они ненавидят меня. Убеждены, что Лену убрал я. Несмотря на то, что у них мозги, как у шахматных игроков, им не хватает изобретательности. Я довольствуюсь тем, что постоянно повторяю свою версию. Отвращение, которое я им внушаю и которое я читаю в их глазах, придает мне стойкость. Да, мы с Леной любили друг друга. Нет, сейчас я питаю к ней отнюдь не любовь, а просто дружеские чувства. Я расстался с ней после того, как она зашла ко мне забрать свои вещи. Нет, я не выходил больше в этот вечер. Нет, у меня нет алиби.
– И это как раз доказательство того, что я не лгу. Если бы я придумывал какой-то сценарий, я бы позаботился об алиби.
Прекрасная роль! Я получаю громадное удовольствие, исполняя ее. Смотреть, как раскалываются их чурбаны после нескольких часов. Я выигрываю партию. У них отсутствует даже элементарная психология. Я слишком сильный клиент для них. Несчастные слизняки. Они рассчитывают на мою усталость и на свою грубую стратегию выбить меня из строя. Маленький усатый тип начинает зачитывать мне протоколы допроса некоторых моих коллег по «Репюбликен». Сначала он зачитывает медовым голосом часть допроса моей патронессы:
«Протокол Б124, допрос мадам Фэссель Леритье Фердинанд, рожденной 22.03.27 в Париже. Ваш подозреваемый уже длительное время находится в отпуске по причине нервного заболевания. Это очень впечатлительный человек. Сразу, с момента прихода в газету, он демонстрировал отсутствие всякого благоразумия, постоянно провоцируя своих коллег к мятежу. Ему не хватает умения жить и элементарной вежливости по отношению к персоналу. Больше того, он грубо нарушал иерархию. В 1987 году его шутки стоили нам провала в известном процессе по защите чести и достоинства. Если он до сих пор не был уволен, то только по причине христианского милосердия. Его психиатр и его мать поставили меня в известность о его психических прецедентах. Я не хотела осложнять его положение. Когда он должен был вернуться после отпуска в газету, я, согласно новому плану организации, предусмотрела для него место секретаря в редакции».
Тип мне говорит:
– Смотри, твоя мать заботится о твоем здоровье. Как все это мило!
Кретин! Тупое ничтожество!
Затем он таким же точно тоном зачитывает показания Фиска, заместителя редактора:
«Протокол Б131, допрос Фиска Жан-Мишеля, рожденного 4.06.47 в Алжире. Он был не очень хорошим исполнителем. Ему не хватало аккуратности. Я употребляю прошедшее время, так как за несколько месяцев до своего ареста он выразил намерение уйти. Тем не менее, в начале он был многообещающим молодым человеком, он умел писать. Я не знаю, что произошло. Мне кажется, он боится стареть и страдает комплексом превосходства по отношению к своим коллегам. Он сверхчувствителен. По-моему, он болен и нуждается в уходе. Что касается того, способен ли он посягнуть на жизнь мадмуазель Сирковски, я категорически уверен, что нет».
Ничего неожиданного. В показаниях же Вернера я узнаю то, чего не знал.
«Протокол Б157. Допрос Зонтанга Вернера, рожденного в Гренобле 12.08.52. В последнее время он был не совсем в форме, но это было связано прежде всего с трудностями в написании его книги. В последний вечер, который мы провели вместе, я сыграл с ним шутку на «Минителе». Я направил ему послание, которое подписал именем Матильды. Речь идет о Матильде Виссембург, героине его книги. Он был как безумный. Я не решился сказать ему, что это послание было от меня…»
Потом я имею право выслушать чепуху, которую нес Вик:
«Протокол Б165. Допрос Шошара Виктора, рожденного в Беванж 6.05.60. Он пришел к нам накануне исчезновения Лены. Он был не в своей тарелке, но мы уже к этому привыкли. Я переношу его, потому что это близкий приятель моей жены. Во что бы то ни стало он хотел писать песни для нашей группы. Я должен пояснить, что являюсь руководителем рок-группы, которая называется «Черные демоны». Время от времени он приходил к нам на репетиции. Он не злой, а, скорее, просто прилипчив. Ему все время надо говорить о политике, а нам на это наплевать. Но я не верю, что он способен сделать что-то, чтобы уничтожить Лену, хотя он все еще очень привязан к ней. Однажды вечером мы нашли страшно искореженную машину одного нашего музыканта, он встречался с Леной. Мы думали, это сделал он. Но потом решили, что это было невозможно, потому что у него была загипсована рука».
Толстый рыжий полицейский зачитывает мне любезности, выложенные Мари. Слушать это – истинное удовольствие:
«Протокол Б182. Допрос Люка Мари-Жозефин, рожденной 14.12.59 в Гренобле. Этот тип – настоящее чудовище, сексуальный маньяк. Лена боялась его. Она соглашалась встречаться с ним только потому, что он шантажировал ее самоубийством. Он все время следил за ней, посылал ей бредовые послания на кассетах. Я уверена, что он убил ее. Я также уверена, что он несколько раз ломал наши машины. Мы даже находили человеческие экскременты на коврике у дверей и даже в почтовом ящике. Его следует изолировать. Разумеется, я в курсе, что мадмуазель Сирковски поддерживала связь с женатым мужчиной, значительно старше ее, но, по известным причинам, я не могу назвать его имя».
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19


А-П

П-Я