научные статьи:   пассионарно-этническое описание русских и др. народов мира --- циклы национализма и патриотизма --- принципы для улучшения брака: 1 и 3 - женщинам, а 4 и 6 - мужчинам

 https://wodolei.ru/catalog/accessories/korzina/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


OCR Busya
«Аллен Курцвейл «Шкатулка воспоминаний», серия «The Bestseller»»: АСТ, ACT Москва, Транзиткнига; Москва; 2005
ISBN 5-17-030132-4, 5-9713-0162-4, 5-9578-2072-5
Аннотация
Клод Пейдж. Одно из самых таинственных имен бурного XVIII века Загадочный авантюрист – или великий изобретатель?
Жизнь его была полна приключений и крутых поворотов – от нищеты и безвестности к богатству и славе, от покоя – к смертельной опасности…
По слухам, он обладал поистине сверхъестественной властью над механизмами и… женщинами.
Согласно легенде, одно из его изобретений сыграло поистине мистическую роль в судьбе Марии-Антуанетты…
В чем заключалась его тайна?
Современный исследователь снова и снова пытается отыскать ускользающую истину!
Разгадка скрыта в старинной шкатулке…
Аллен Курцвейл
Шкатулка воспоминаний
Я стал обладателем шкатулки воспоминаний в 1983 году, на аукционе в Париже.
Мне всегда интересно выслушивать мнения людей, находящихся за пределами аукционного зала, о тех, кто находится в нем. Мужчины в строгих смокингах, пронумерованные деревянные трости, телефонные переговоры с Токио и Женевой! Люди рисуют в своем воображении электронные табло, сверкающие семизначными числами, удары молотка из слоновой кости и вежливые аплодисменты, когда какой-нибудь ханжа становится владельцем «бесценного» полотна, чтобы потом использовать его в качестве залога для покупки акций. Однако истинная атмосфера публичных торгов гораздо острее и напряженнее (за это, честно говоря, я и люблю аукционы).
В аукционных залах можно встретить ростовщиков в белых мягких мокасинах и сварливых вдовушек в туфлях от Селин (купленных на толкучке во время ежегодных распродаж). Все они бьются за какое-нибудь произведение искусства, выставленное на торги. Обычно ими движет одна цель – не дать другому получить то, что он хочет. Если посмотреть на витрины аукционного зала, то можно увидеть, что они помутнели от царапин, оставленных бриллиантовыми кольцами алчущих мужчин и женщин.
Примерно раз в неделю я охотно вращаюсь в этом дурном обществе, но не за тем, чтобы купить или выиграть, – хотя, должен отметить, редко отказываюсь от выгодных сделок, – а дабы расширить свои познания в области механики, живописи и истории рода человеческого. Именно так я и нашел шкатулку воспоминаний.
Приехал я рано, как и положено. Первым делом пролистал каталоги, прикрепленные к конторке. На аукцион было выставлено множество самых разных вещей: классическая мебель, вешалка с шубами, изделия из бронзы, маска племени догонов «девятнадцатого века», которой и десяти лет не дашь, на стенах – какие-то дешевые полотна. Выставили даже несколько электрических печатных машинок! Среди всего этого барахла, правда, выделялся один глобус. Каталог о нем никакой информации не давал. Я предположил, что модель земного шара выполнена в стиле ампир – его поддерживали черные с золотом кариатиды, а это вполне соответствует наполеоновскому времени. Глобус был действительно красив.
Я вышел из зала, решив поговорить с Буденом, продавцом предметов, имеющих отношение к науке, с которым я заключал сделку несколько лет назад. Буден разрешил мне воспользоваться его библиотекой (моя-то собственная осталась за много миль от Парижа). Выяснилось, что глобус действительно наполеоновской эпохи, и я вышел из магазина, сияя от радости и предвкушая победу.
Это было ошибкой. Мне не следовало идти к Будену до покупки глобуса. Вернувшись в зал после ленча, я обнаружил, что этот негодяй-торговец проверяет предложения, сделанные за день. Ему не потребовалось много времени, чтобы узнать – я вовсе не случайно пользовался его библиотекой. Ситуация накалялась. Появление Будена вызвало интерес еще одного покупателя, он, в свою очередь, привел друга, который, как оказалось, разбирался в глобусах. К тому времени, когда аукционист распродал все содержимое парижской конторы лондонских адвокатов (которая была источником этих печатных машинок и, отмечу, довольно милого парика) и принес глобус в зал, я оказался в компании еще четырех-пяти жадных покупателей, которые точно знали, что выставлено на продажу.
Торги начались спокойно, покупатели не показывали эмоций, что само по себе было плохим знаком. Три тысячи франков, три тысячи один, три тысячи два… И тут Буден выкрикнул: «Шесть тысяч!» Он поднял руку – и остальные покупатели присоединились к торгам с горячим рвением. Я тоже не отставал, но мой лимит был в скором времени исчерпан. Когда все закончилось, какой-то коротышка, не слишком уважаемый в обществе, торжествовал по поводу своего приобретения. Аукционист выставлял на продажу глупые безделушки, и знатоки своего дела покинули зал. Я уже собирался последовать их примеру, когда увидел… это.
В углу, за вешалкой с шубами, стоял предмет, который в каталоге описали крайне туманно, чего, собственно, и можно было ожидать: «Лот № 67. Шкатулка воспоминаний. 45 х 63 см. Происхождение неизвестно. XIX век».
Сначала я подумал, что даже сию расплывчатую дату проставили неверно. Передняя часть коробки была сделана из пузырчатого стекла, а это говорило о более раннем происхождении. Шкатулку запечатали, и я не мог посмотреть, что внутри, но выглядела она старой и пыльной. На задней стенке коробки стояли метки местных музеев. Я не стал изучать ящик обычным способом, мне вовсе не хотелось потерпеть фиаско, как произошло с глобусом. Я не проявил своего интереса, не пошел в библиотеку – доверился лишь самому предмету и его описанию. Выбор был очевиден.
Соперничество за коробку оказалось минимальным. И вот единственный удар молотка провозгласил вечный союз коллекционера и предмета. Меньше чем за минуту я стал обладателем небольшого и весьма причудливого осколка истории.
Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы понять, какую ценную вещь я приобрел. Как только я заплатил две тысячи франков плюс шестнадцать процентов комиссии, в зал зашел невысокий крепкий мужчина. Увидев, что у меня в руках, он крепко выругался и припомнил имена как минимум четырех святых. Джентльмен оказался итальянцем.
Вразвалочку он подошел ко мне и спросил, сколько я отдал за шкатулку. Я пожалел его и поэтому ответил. Нет, не совсем так. Конечно же, я понадеялся, что он откроет мне некую тайну моего приобретения. Узнав цену, джентльмен вспомнил еще нескольких святых, а затем стал просить, вернее, умолять продать ему шкатулку. Естественно, я отказался. В течение нескольких минут он называл суммы, во много раз превосходящие ту, что я заплатил. Позже я объяснил ему, что приобрел эту вещь не ради наживы, но буду рад любой информации, касающейся природы шкатулки. Будь пришелец завсегдатаем аукциона, он бы отказался мне помочь или попытался бы извлечь выгоду из ситуации. К счастью, он читал лекции по истории искусства и вдобавок оказался сговорчивым человеком.
– Вы когда-нибудь слышали о memento hominem? – спросил джентльмен. Он проглатывал некоторые звуки, и потому его слова прозвучали так: «Вы када-нить слышли о memento omeenem?»
– Memento hominem? – У меня были лишь смутные догадки на этот счет. – Часы и черепа – это люди без рук.
Он меня поправил:
– Вы путаете с memento mori, записями о смерти, обнаруженными на старых картинах и надгробиях в Европе.
Джентльмен объяснил, что memento hominem не напоминает нам о смерти, а, скорее наоборот, фиксирует отдельные моменты жизни. Каждый предмет в коробке обозначает какое-то важное событие в жизни составителя. Непонятно, по какому признаку отбираются предметы. Это могут оказаться самые обычные вещи, с которыми мы постоянно имеем дело в быту. Также он сказал, что особую популярность эти шкатулки приобрели в Швейцарии и Франции в конце восемнадцатого – начале девятнадцатого века. Пребывая в крайне возбужденном состоянии, он заявил, что у моего приобретения очень интересная, если не сказать странная история.
Я был крайне удивлен.
– И вы знаете, что это за история?
– Да, знаю…
И он рассказал, как однажды наткнулся на необычную книгу – увлекательную биографию, написанную во времена Французской революции. Книга имела странную композицию и называлась «Клод Пейдж: хроники инженера». В ней указывался список вещей, хранившихся в шкатулке, которую я только что купил. Проще говоря, мое приобретение было самым непосредственным образом связано со знаменитым французским гением-инженером доиндустриальной эпохи.
– Выдающийся человек! К тому же мученик – его казнь оказалась не менее трагичной, чем казнь Марии Антуанетты, и ознаменовалась гораздо более странными событиями.
Незнакомец пообещал дать мне на время свою книгу. Я поблагодарил его, попрощался и пошел к себе на квартиру, держа в руках лот № 67.
Дома я тщательно исследовал шкатулку, просветил ее двумя мощными фонарями, но не хотел открывать хотя бы несколько часов. Что за сила жила в этих предметах? И почему их заточили в темницу? Быть может, это предостережение? Или, наоборот, приманка? Что за причудливый мир таился за стенками ящика?
В конце концов я решил вскрыть шкатулку. Сделав это, я почувствовал, как история, которой было не меньше двухсот лет, вырвалась на свободу. Я вдохнул пыль, запертую в ящике долгие годы, – будто выпил крепкого варева, что готовили мои кельтские предки. Думаю, именно в этот момент на меня и подействовала магия шкатулки.
Я очень аккуратно извлек из нее предметы. Первой оказалась маленькая деревянная куколка – позже я узнал, что это манекен. Он сидел, скрестив ноги, в правом верхнем отделении ящика. Кажется, я рассматривал его как минимум час. Далее последовала простая пуговица, сделанная из рога какого-то животного, размером с монету в один франк. Затем – большая раковина, банка, высушенный овощ и еще несколько вещей. Я расставил их все на столе и уставился на пустую шкатулку, источенную червями. Скоро я почувствовал, как предметы «беседуют» друг с другом и со мной тоже.
В течение последующих шести лет я искал информацию и восстанавливал давно забытое, пытаясь раскрыть тайну жизни Клода Пейджа. Я консультировался с экспертами института Уэлком и Смитсоновского университета, а также, конечно, посещал Французскую национальную библиотеку. Но чаще я просто часами сидел и смотрел на шкатулку и предметы в ней. Вглядывался то в один, то в другой отсек, искал возможные связи между ними, думал.
Сейчас, собрав все свои записи воедино, я поражаюсь тому, сколько времени потратил на изучение этой реликвии. Зачем? Объяснить не могу. Думаю, все сводится к простому: я увидел вещь и захотел раскрыть ее тайну. Желание превратилось в одержимость. Одержимость в классическом, дьявольском значении слова – «стремление владеть чем-либо безраздельно». Только теперь не я владею шкатулкой, а она владеет мной.
Для кого-то, возможно, эти предметы не имеют никакого значения. Но не для меня! Так почему же пуговица, или раковина, или банка заслуживают подобного внимания? Чтобы найти ответ на этот вопрос, наберитесь терпения и прочитайте книгу.
Часть I
Банка
1
Иногда бывает весьма трудно найти источник чего-либо. Мы хотим узнать, как началась жизнь Клода Пейджа и как созрела идея его изобретения. Более того, нам необходимо придать этому некий особый смысл. А значит, я не могу не напомнить вам о прибытии 10 сентября 1780 года Бешеной Вдовы. Часто ее ставили в один ряд с восточным английским ветром Девоншира и даже с мистралем, северным ветром Франции, хотя на самом деле ничто не могло сравниться с» ее холодной хваткой. Она была сильнее и злобнее обычных английских и французских ветров. В парижских архивах говорится о том, что когда Вдова поднялась в 1741 году, то снесла колокольню с турнейской церкви – колокольню, построенную только за два месяца до этого, – и сбросила ее в свинарник одного фермера-еретика. Это событие дало возможность местному священнику отцу Гамо прочитать очередную горячую проповедь. Через десять лет Вдова опять нанесла удар, на этот раз сорвав с березы крупную ветку и воткнув ее в живот пегого пони, принадлежавшего Филиппу Роша. Последний оказался истинным католиком, и потому отец Гамо решил промолчать. Но налеты 1741 и 1751 годов были лишь прелюдией к бедствию 10 сентября 1780 года, когда Бешеная Вдова неожиданно и беспощадно атаковала жителей долины. Она сорвала не только черепицу с крыш, но и хвою с сосен! Она проскальзывала в незапертые ставни, в поисках незащитившихся человеческих тел. И наконец, атаковала: сводя судорогой ноги, делая нечувствительным коровье вымя, возбуждая дремлющие соски.
В тот вечер дом семьи Пейдж был защищен от атак Вдовы. Мадам Пейдж заметила легкие изменения в ее самодельном гигрометре – веточке молодой ели, покачивающейся на ветру, а также обратила внимание на поведение дойной коровы, которая явно волновалась. Из всего этого мадам Пейдж сделала вывод, что непрошеный гость в лице Бешеной Вдовы уже рядом, и велела семье готовиться к его появлению.
Клод и его младшая сестра Евангелина закрыли все, что закрывалось, и завязали все, что завязывалось. Они привели в порядок черепицу на крыше, перед тем как запереться в доме – здесь огонь в камине еще мог сопротивляться Вдове. Фиделита, старшая из троих детей, возглавляла отряд, занимающийся поиском трещин в стенах и их заделыванием. Она ходила вдоль стен кухни и водила рукой вверх-вниз. Иногда она кричала: «Здесь дует!!!» – и поручала Евангелине замазывать трещину смесью грязи с соломой (ее собственное изобретение!). Фиделита приказала младшей сестре засунуть мешок гальки под порог и забить скважину замка кружевами, соединив таким образом два ремесла, прославивших деревню, – изготовление изделий из металла и кружевоплетение.
Когда окно занавесили драконовым ковриком, мадам Пейдж объявила: «Ну, теперь мы как у Христа за пазухой!» – и продолжила поджаривать сосновые шишки для детей. Эту сцену издатели того времени, работающие на публику, назвали бы слегка иронично: «Семейное счастье».
Клод устроился на чердаке, иногда посматривая на родственников через дырку в полу. В руках он держал тетрадку из грубой бумаги, подарок на День Всех Святых. Эта тетрадка всегда была с ним. Вообще-то ее подарили ему затем, чтобы тренировать почерк, о чем свидетельствовали ровные полоски поперек каждого листа. Правда, Клод нашел тетради и банке чернил другое применение – он использовал их для рисования.
Нос Клода терся о шершавый пол, когда он смотрел вниз через дырку, но это его не расстраивало. Вид, «как через папин телескоп», очень нравился мальчику, и в его тетрадке было много рисунков, сделанных с этого ракурса.
Он быстро нашел себе мишень, выбрав старшую сестру. Хотя Клод никогда не был особенно добр с Фиделитой, все же он старался поддерживать с ней спокойные отношения. Однако не выраженные на деле эмоции нашли прямое отражение в тетради с набросками.
Клод раскрыл причину столь рьяного желания Фиделиты заделать все трещины – она хотела построить карточный домик, а карточные домики, как известно, уязвимы перед сквозняками. Мальчик позавидовал тому, как Фиделита управляет своей младшей сестрой, разрешая ей только наблюдать и восхищаться многообразием своих талантов.
Таланты? Какие уж тут таланты! Клод всегда был более решительным в строительстве карточных домиков, он ставил фигуры друг против друга, чтобы они могли соперничать. Фиделите же явно не хватало изобретательности в конструкциях, вдобавок она полностью игнорировала тот факт, что король и валет соединяются верхушками, а рядом с королевой стоят какие-то шестерки-семерки. А еще она мошенничала: ставила карты в надрезы, оставленные ножом на столе. Поэтому Клод издевался над ней в своих рисунках, где карточная знать восставала против столь нерадивого архитектора. Он позволил червовому королю отрезать Фиделите левое ухо, которое походило на ручку кувшина, а королеве проткнуть один глаз. Подставка для дров превратилась в маленькую черную собачку, впившуюся девочке в ногу.
– Это будет поместье графа, – сказала Фиделита своей сестре.
Клод еле подавил смех. Домик скорее напоминал скромный монастырь, но уж точно не графское поместье с его причудливой и витиеватой архитектурой. Впрочем, внутренний двор, галерея и колокольня все же были запланированы. Евангелина приставала к Фиделите, выпрашивая у нее карты, но получала в ответ одни шлепки. «Твои руки слишком грязные!» – говорила старшая сестра. Последовала ссора, сопровождаемая злым перешептыванием. Испугавшись, что на шум придет мать, Фиделита все-таки дала сестренке три карты, тем самым успокоив ее. Девочки вернулись к своей работе, а Клод – к своей.
В дверь постучали, хоть и очень тихо. Бешеная Вдова как следует постаралась, чтобы заглушить звук. Мама Клода, присматривавшая за шишками, ничего не услышала. Зато услышала Фиделита – еще бы, с такими-то ушами-кувшинами! – но не обратила внимания на чьи-то призывы. Поэтому о прибытии нежданного гостя сообщил Клод. Мадам Пейдж приказала открыть дверь. Фиделита неохотно вытащила мешок с галькой и освободила замок от дорогого украшения.
Клод внимательно следил за тем, как встречаются плоды усилий Фиделиты и злобный ветер. Простонали замерзшие петли двери, потом застонала сама Фиделита. Сначала рухнули наружные постройки, затем внутренний двор, и к тому времени, когда в дом ступили ноги в тяжелых ботинках, от картонного поместья осталась одна колокольня.
Возле руин карточного домика стоял Жан-Батист-Пьер-Роберт Оже, аббат, граф Турнейский, кавалер королевского ордена Слона, коллекционер новых видов растений, натуралист, механик, философ, часовщик, старейшина долины и владелец того самого дома, который вдохновил Фиделиту на постройку своего – карточного. Аббат, чьи многочисленные имена и титулы будут опущены, дабы пощадить не только автора, но и читателя, извинился за несвоевременный визит.
– Ох, жаль, что мы не смогли приехать до того, как поднялся ветер! Мне нужно было закрепить громоотвод, – объяснил он.
Аббат приехал в качестве ученого и grand seigneur, и, надо сказать, он прекрасно соответствовал обоим этим званиям, по крайней мере лучше, чем кто-либо другой в Турне. Он был крепким мужчиной, его кустистые брови топорщились над глазами подобно соломенной кровле, которую обычно стелили местные крестьяне на свои хижины. Под «крышей» светились маленькие голубые глазки, увеличенные парой очков (аббат жил в достатке), сквозь которые Оже восхищенно уставился на свисавшие с потолочных балок сушеные травы.
Аббат был просто очарован талантами и познаниями мадам Пейдж в ботанике. Даже к концу зимы, когда все жители долины мечтали об изобилии весенней ярмарки, мадам грезила лишь сбором травок. С весны до осени, когда другие пахали, сажали, собирали урожай, заботились о скоте, она рыскала по горам и долам в поисках грибов и трав. Затем она высушивала их у себя дома и раздавала всем желающим. Последним ее пациентом оказался Филипп Роша, точнее, его бурая кобыла, страдавшая артритом. (Бедному Филиппу не везло с лошадьми с тех пор, как Вдова выпотрошила его пегого пони.)
Аббат не скупился, щедро расплачиваясь с мадам Пейдж за лекарственные и съедобные травки, которые она собирала. Он бережно нес их домой и помещал в гербарий. Так как граф был безнадежным систематизатором и дрожал при одном упоминании бинарной номенклатуры, он переименовывал растения, чтобы хоть как-то подогнать свою классификацию под версию Карла Линнея. Он сообщил мадам, что в его кладовой есть горшочек с Упрямицей Пейдж, названной так потому, что «…и цветок, и вы – воистину решительные дамы!».
Мадам Пейдж тут же доказала справедливость сказанного, схватив аббата за руку и усадив его у камина. Она переобула его в деревянные башмаки и напоила одним из своих знаменитых отваров. А граф тем временем продолжал изучать травы, свисавшие с потолка. Он отмечал те, что были увязаны в узел (чабер, шалфей, эстрагон), и те, что не были (наперстянка, аконит, толокнянка). Особенно его заинтересовали связки сушеных грибов.
Фиделита заканчивала реконструкцию галереи, когда ее работа была вновь прервана громким уверенным стуком в дверь. Незнакомец вошел в комнату. Его одеяние – длинный темный плащ, явно сшитый в Женеве, – свидетельствовало о принадлежности к реформистской церкви. Пришелец вел себя сдержанно, да еще и Бешеная Вдова, рвущаяся в дом, добавляла холодка к атмосфере. Незнакомец не улыбался, ничего не говорил.
Мадам Пейдж и его усадила к камину, однако даже на самое приятное, что может быть в таких условиях – близость тепла в холодную ночь, – он ответил благодарным молчанием надгробного памятника. Незнакомец постучал ботинками об пол, чтобы стряхнуть с них снег. Домик Фиделиты задрожал, и всем стараниям девочки пришел конец. После некоторого колебания гость все-таки надел деревянные башмаки, а свои ботинки аккуратно поставил рядом с другими, меньшего размера. Затем очень осторожно, экономя движения, он стянул с себя одновременно два слоя одежды, оставив рукава внутреннего платья в рукавах плаща.
Аббат и незнакомец выпили особый березовый чай мадам Пэйдж, но от шишек отказались. Оже поинтересовался, что это за травки свисают с потолка, и мадам особенно выделила толокнянку, как отличное мочегонное, и несколько других полезных снадобий. Незнакомец болтать не собирался, а потому молча подошел к столу и бросил на него свою тяжелую сумку, презрительно стряхнув карты на пол. Евангелина собралась было вернуть их на место, но гневный взгляд гостя ее остановил.
Прочистив горло и кивнув мадам Пейдж и аббату, незнакомец предложил им поговорить наедине. Надо сказать, что большие уши были характерным признаком всех троих детей, а не только Фиделиты, и поэтому из своего укрытия Клод мог кое-что слышать.
– Необходимо покончить с волнениями мальчугана, – сказал незнакомец.
– Он будет против, – ответила мама.
– Знаете ли, сейчас не время для возражений! Это происки дьявола, и мальчика нужно от них избавить!
От этой фразы у Клода пересохло в горле. Теперь он понял цель визита незнакомца и аббата. А то, как мать указывала гостям на чердак, еще больше напугало его. Молчаливый гость вернулся к столу и начал доставать из сумки инструменты. Он вынул небольшой коловорот, пилу, молоток и напильник.
Евангелина подумала, что гость – плотник. Она ошибалась, и об этом сообщили инструменты, появившиеся на столе чуть позже: тяжелый и громоздкий инвентарь костоправа, спринцовка, зажимы, сургуч и уретральный зонд (в те времена он выглядел так же устрашающе, как и сейчас). Хирург – а незнакомец был хирургом – осмотрел коробку с ланцетами и скребками. Увидев, что хозяйка не побеспокоилась о том, чтобы постелить скатерть, врач сам разложил на столе зеленое сукно, каким пользуются ростовщики и любители карточной игры ломбер. На него он складывал тампоны, пластыри, компрессы, бинты, лигатуры, нитки, аккуратно располагая предметы на одинаковом расстоянии друг от друга. Хирург внимательно осмотрел сверкающие скальпели, затем бросил на спинку стула ремни.
Мадам Пейдж не знала, о чем говорить, но и молчать не хотела. Как и все жители долины, она была падка на гномический жанр народного творчества – афоризмы. В конце концов мадам изрекла следующее: «Позаботишься о плуге, и плуг позаботится о тебе!» Эта неуклюжая попытка завести беседу не была поддержана хирургом. Тогда мадам Пейдж позвала сына. Клод выразил свое несогласие, запустив в собравшихся небольшой репой.
Семейное счастье рухнуло.
Фиделита подобрала снаряд и отдала матери – воистину отзывчивый ребенок! Она присоединилась к мадам Пейдж, уговаривая Клода спуститься. Он воспротивился даже с большей горячностью, продолжив воздушные атаки. Тогда за дело принялся аббат, суля обитателю чердака все земные блага. Когда цена возросла до увлекательной истории и нескольких конфет, Клод наконец съехал вниз, неуклюже зажав под мышкой тетрадку.
Он посмотрел на хирурга – хирург посмотрел на него. Незнакомец ожидал увидеть кое-что полюбопытнее – перед ним стоял длинношеий подросток десяти лет от роду, наиболее запоминающейся чертой которого были огромные зеленые глаза. (Мать называла их базиликовыми – этому растению она отдавала особое предпочтение.) Красивый худой мальчик не страдал кожными заболеваниями, хотя многие жители долины имели дефекты подобного рода. Большие уши (хотя и не такие большие, как у Фиделиты) украшали его голову. Он был одет скромно и небрежно, что, как правило, вызывало у людей изумление. Только не у Адольфа Стэмфли, хирурга и гражданина Женевы. Стэмфли считался человеком безупречным во всех отношениях, а значит, в рамках кальвинистской доктрины – почти безгрешным. Он всегда был вежлив и почтителен, даже если люди вокруг вели себя по-другому. Он считал, что его талант не имеет себе равных, а чистота инструментов говорит о его профессионализме. Он был непреклонен и любил отдавать распоряжения. «Пора начинать», – сказал он.
Два воина встретились за столом. Клод хотел схватить напильник, но хирург охладил его любопытство ударом ручки трепана (который наивная Евангелина приняла за коловорот) по костяшкам пальцев. Клод захныкал, а потом заревел. Мадам Пейдж постаралась утешить сына очередным афоризмом. «Бог успокоит ветер, дующий на остриженного барашка!» – сказала она. Мальчик побежал в угол комнаты.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28
 вино монтепульчано кьянти 
Загрузка...

научные статьи:   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн --- политический прогноз для России --- законы пассионарности и завоевания этноса


загрузка...

А-П

П-Я