https://wodolei.ru/catalog/kuhonnie_moyki/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Тина! — Это было все, что он мог сказать.
В следующую секунду он бросил на пол свою старую спортивную сумку, схватил Валентину Николаевну сначала под мышки, потом, перехватив за талию, повесил себе на плечо и в таком виде втащил ее в комнату.
— Есть кто-нибудь? — зычным баритоном вопросил он. Но беспорядок и полумрак ответили ему, что в комнате никого нет. Тогда он положил Валентину Николаевну на кровать, заглянул в зрачки, нащупал пульс и немного успокоился, осознав, что это не что иное, как простой обморок.
Быстрым шагом прошел он на кухню, наугад открыл какие-то шкафчики в поисках нашатырного спирта, но, естественно, ничего не нашел. И тогда счел за лучшее наполнить холодной водой турку для кофе, находившуюся на столе, как раз у него под рукой. Таким образом, сей предмет во второй раз за это пасмурное утро был использован не по назначению. Аккуратно, рукой, Барашков брызнул в лицо Валентине Николаевне и, слегка похлопывая ее по щекам, привычным тоном, словно был в операционной, затянул свою вечную песню:
— Тина, Тина! Проснись! Ты меня слышишь? Отрой глаза! Посмотри на меня! Посмотри на меня! Ты меня видишь?
И от этих слов, слышимых за всю жизнь тысячу раз и, бывало, произносимых ею самой, Валентина Николаевна действительно открыла глаза, провела по холодному влажному лбу рукой и спросила:
— Что это со мной было? Меня тошнит. — Потом она пригляделась внимательнее, узнала знакомое лицо, уточнила: — Это ты, Аркадий? — И, услышав утвердительный ответ, быстро сказала: — Ну, слава Богу, это ты! При тебе я могу умереть спокойно.
У Аркадия Петровича тут же включился профессиональный рефлекс, и он тем самым равнодушно-спокойным голосом, которым всегда разговаривал с больными, сказал:
— Умереть, дорогая моя, никогда не поздно, а сейчас надо приподнять голову на подушку и выпить горячего чая с сахаром! У тебя есть?
Тина вспомнила, что с коллегами полагается держаться вежливо и мужественно, и тут же сказала, что, конечно же, у нее все есть и она сейчас встанет, пройдет на кухню и приготовит чай, кофе, в общем, все, что гость пожелает. На что Барашков ответил:
— Лежи, лежи!
Прошел он на кухню сам. Мимоходом оглядевшись, оценил профессиональным взглядом пыль и запустение, высохшую заварку в коричневых разводах на дне старого чайника с отбитой ручкой, отсутствие припасов в холодильнике, съежившиеся от старости крошки ржаного хлеба на разделочной доске.
— Да-а, что-то не в порядке в этом доме. — Он вспомнил ухоженность и уют прежнего Тининого жилья, огромную кастрюлю с «дежурным» борщом, которую она варила на время своего отсутствия, обязательный кусок колбасы для собаки, творожное печенье, которое она всегда подавала к чаю, когда он приходил к ней в гости, и сердце у Барашкова защемило.
Немного заварки он все-таки отыскал. Вымыл чайник, вскипятил воду, заварил чай. За неимением специальной куклы накрыл чайник старым полотенцем. Пока он возился на кухне, у Тины прошла тошнота, она смогла сесть в постели, навалившись спиной на подушки.
— У тебя в кухне, мягко сказать, пустовато! — заметил Барашков, входя с подносом и пристально взглянув на Тину.
— Говоря откровенно, в моей квартире не водятся даже мыши, — улыбнулась она. — Да это и к лучшему, меньше шансов поймать вирусный гепатит! Мыши — разносчики всякой дряни!
Барашков пристроился сбоку ее постели, водрузив чайные принадлежности на поднос, а его, в свою очередь, поставив прямо на одеяло.
— Какой запах! — мечтательно сказала Тина, втянув носом пар. — Чай старый, а аромат еще остался.
Барашков не стал распространяться насчет аромата, он думал о другом.
— Что это за подозрительные обмороки? — спросил он, когда Тина перестала дуть на чашку и отпила первый глоток.
— Сама не знаю, — с беззаботным видом ответила она. — Я ужасно рада, что ты пришел. Признаться, я живу тут одна и давно уже не принимаю гостей, да и нет у меня такой потребности. А вот ты приехал — и я страшно рада. Даже не знаю почему. Наверное, ты родной для меня человек. С другими не так.
— Ты не ответила, — настойчиво взял ее за руку Барашков. — Говори, что за обмороки?
Тина вздохнула:
— Наверное, вегетососудистая дистония. Сейчас все этим страдают. Когда ты позвонил, я резко соскочила с постели, вот давление и упало. Ортостатический коллапс называется. — Она помолчала. — Я почему-то решила, что приехал Алеша. — Потом беспомощно подняла на Барашкова глаза: — В последнее время у меня в голове все время крутятся какие-то странные мысли. Вот подумала, что Алеша приехал. С чего бы это ему приехать осенью, и именно сейчас? Он ведь учится.
— Судя по всему, он нечасто балует тебя своими визитами? — мрачно спросил Барашков.
— Я не сержусь. Он же еще ребенок. Ему всего девятнадцать лет. Сам плохо еще соображает. И делает то, что ему говорят. Сказали — мать плохая, значит, плохая. Но я не в претензии. Наверное, они все правы. Я действительно плохая мать. Всю жизнь на работе. Мужу и ребенку внимания уделяла мало.
— А они тебе много! Чего ты их всех оправдываешь, уж я ли не знаю твоей жизни, как и ты моей. Вся жизнь почти прошла друг у друга на глазах.
Аркадий хотел еще сказать, что девятнадцать лет — уже вовсе не мало. Когда-то он сам в девятнадцать лет женился, а в двадцать стал отцом и кормильцем семьи, но посмотрел на Тину и ничего не стал добавлять. И вообще его поразила произошедшая с ней перемена. Со времени их последней прогулки по Красной площади прошло всего каких-нибудь полтора года, но сейчас перед ним была не молодая женщина в светло-зеленой кофточке под цвет тогдашней весны, какой он запомнил Тину в теплый весенний вечер. Перед ним сидел тяжело больной человек, совершенно лишенный всякого сексуального притяжения, то есть того признака пола, без которого общение биологических особей невозможно. Он не мог профессионально не оценить расплывшиеся черты лица, и потухший взгляд, и дрожь некогда крепких пальцев, но самое главное, что Барашкова поразило в Тине, существо, находившееся сейчас перед ним на постели, выглядело вполне безжизненным, абсолютно равнодушным к тому, является оно все еще живой материей или уже нет. Аркадия это напугало. Результатом чего явилось то, что он видел: жизненных ли обстоятельств или тяжелой болезни — он не знал, не понял, слишком долго они не виделись с Тиной. На правах «коллеги и старого друга он решился спросить ее прямо:
— Скажи, я спрашиваю тебя не из любопытства, но как врач, что с тобой происходит? Ты чем-то больна?
Она усмехнулась как-то потерянно, потусторонне.
— Спасибо, что ты спросил. Правда, мне больше хотелось бы, чтобы ты сделал вид, что ничего не заметил. Да, я стала другая, совсем другая, Аркадий. — Она опустила голову, было видно, что ей совершенно не хочется говорить на эту тему. Потом она улыбнулась и продолжала уже почти весело: — Но у меня ничего не болит! И меня ничто не беспокоит, во всяком случае, на физическом уровне.
Кого бы это могла обмануть ее напускная веселость? Во всяком случае, не Аркадия. Она стала говорить дальше, предвидя его расспросы, если она не будет продолжать.
— А выгляжу я так… — Она сделала паузу, как бы размышляя, стоит ли все-таки посвящать Барашкова в эту страшную тайну, но потом решила, что можно, что он не будет смеяться. — Выгляжу я так плохо, — начала она снова, — потому что просто не вижу для себя никакой необходимости жить. Вот и все. Очень просто. Ты, я надеюсь, не будешь возмущаться этими словами, надувать щеки и махать руками в знак протеста. Мы знаем друг друга слишком хорошо, я не кокетничаю. Это глубокая депрессия, синдром, который лечится психиатрами. Я лечиться у них не хочу.
Аркадий Петрович в раздумье потер подбородок.
— А почему? — наконец, не найдя ничего лучшего, спросил он, чтобы оттянуть время. «Ничего нет удивительного в том, что она не хочет лечиться, в этом-то и проявляется истинность патологического состояния. Но моя задача уговорить ее обратиться к врачам. Как только это сделать?» Как назло, ни с одним по-настоящему хорошим психиатром он лично знаком не был. У их же больничного специалиста он и сам бы лечиться не захотел. Хотя тот, в общем, не проявил себя с какой-либо плохой стороны, а вот не вызывал к себе доверия, и все тут.
— Ты знаешь, — первый раз во взгляде Тины появился какой-то искренний интерес, — мне даже нравится наблюдать за собой. Представляешь, иногда я вижу рядом с собой Чарли! Как раз так и было перед самым твоим приходом…
— Видишь во сне?
— Да нет, не во сне. — Валентине Николаевне не захотелось уточнять, какие именно сновидения ее посещают. — Я не могу объяснить то состояние, в которое временами впадаю: бред не бред, галлюцинации не галлюцинации… Романтичнее всего будет сказать — грезы наяву.
— Романтику в нашей профессии надо отбросить! — заметил Барашков.
— Да, я знаю, — ответила Тина. — Но ты тоже пойми, в психушку ложиться не хочется…
Аркадий Петрович был опытным человеком и хорошим врачом. И он действительно многое понимал. И слова Тины его, в общем, не удивили. Он что-то вроде этого и ждал. Но этого и боялся. Может случиться, что под маской депрессии прячется какое-либо весьма серьезное, опасное, уже изученное, описанное, классифицированное ВОЗ, совершенно не обязательно психическое заболевание, а что-нибудь совершенно другое. Какая-нибудь опухоль мозга… Необязательно злокачественная, может, и доброкачественная. А может, и не мозга, какого-нибудь другого органа. А может, и вообще не опухоль, а кальциноз сосудов… Болезнь Фара, например. Тоже не лучше. А может и вообще не быть ничего. Просто невроз. Но эти Тинины обмороки… Очень подозрительно. Так думал Аркадий. Начать он решил издалека.
— Замечательно, во всяком случае, что у тебя ничего не болит, но выглядишь ты, прямо сказать, неважно, — заявил он. — Надо всесторонне обследоваться. Давай сначала обратимся не к психиатрам, а к терапевтам!
— Неохота и незачем. Надоело все, — лениво ответила Тина. Ей вдруг стало очень хорошо, легко. Она не стеснялась Барашкова. Все, что было между ними раньше — флирт, кокетство, чувственность, — все ушло. Ей казалось, что вместо всего этого осталось глубокое ощущение родства, как бывает между супругами, прошедшими вместе длинный, тяжелый путь. Ей было безразлично, что он видит ее непричесанной, одутловатой, в застиранном старом халате, на не очень свежем постельном белье. «В таком равнодушии, — думала она, — есть своя прелесть».
Но между тем, как думает женщина и как понимает тот же вопрос мужчина, весьма часто бывает существенная разница. Здоровый мужчина, в каком бы возрасте он ни был, видя перед собой какого бы то ни было возраста женщину, хоть девяностолетнюю старуху, не может отделаться от легкого налета чувственности, который обязательно нужен для плодотворного общения между полами в классическом варианте отношений. Барашков оценивал внешность Валентины Николаевны совершенно по-другому. И он решил надавить с этой стороны.
— Тебе нужно не только поправить здоровье, но и привести себя в божеский вид, — осторожно сказал он. — Ты же не хочешь огорчить прежнего друга и ученика?
Тина вопросительно подняла на него взгляд.
— Приезжает Ашот, — улыбнулся Барашков. — Я, собственно, затем и появился, чтобы сообщить тебе эту новость лично. Он мне позвонил. Сказал, что приедет ненадолго, ему надо уладить кое-какие дела. По-моему, он хочет наладить здесь какой-то совместный бизнес. Так многие сейчас делают. Сначала уезжают, а потом возвращаются на знакомую почву. И ты знаешь, — тут Барашков сделал паузу, почесал кончик носа, — как ни сентиментально это звучит, но я по нему здорово соскучился! И по нашей драной ординаторской, по синему дивану… И по Палычу, и по Маринке, и даже по этой белобрысой нашей дуре Татьяне. Представь себе, даже по ней соскучился. Ну, она-то, впрочем, вряд ли приедет! Она баба хваткая, не должна растеряться по жизни. Сейчас, наверное, уж где-нибудь в Ницце надувает богатого мужа.
— А у нее сегодня ведь день рождения! — сказала Тина. — Сколько же ей исполнилось? Наверное, двадцать восемь или двадцать девять. Но еще нет тридцати. Молодая, счастливая!
Валентина Николаевна откинулась на подушку и закрыла глаза. Аркадий молчал, и она тихо спросила:
— А по Мышке ты не скучаешь?
— Чего по ней скучать? Я ее имею счастье лицезреть каждый день.
Тина помолчала. Потом сказала:
— Знаешь, передо мной лично она ни в чем не провинилась, совершенно. Но я не могу понять, зачем она притворялась.
— В чем?
— Ну, в том, что она такая же, как мы. Что живет от зарплаты до зарплаты, что не претендует на что-то большее, чем быть у нас в отделении просто врачом. А потом вдруг раз, подвернулся момент, и она выскочила в новом обличье, как чертик из табакерки. Я почему-то этого не могу ей простить. Есть в этом какой-то обман.
— Не знаю, — сказал Аркадий. — Она сейчас меня мало интересует. Но я вижу, ей приходится нелегко. Кстати, у нее в отделении кавалер появился. Из нового поколения. Доктор Дорн.
— Дорн? Какая-то чеховская фамилия, — удивилась Тина. — Ну точно, был такой доктор-акушер в «Чайке». Циник из циников, но, кажется, добрый.
— Это Чехов еще тогда не представлял себе настоящих циников, — ухмыльнулся Барашков. — Он бы на нашего посмотрел. Больше ни одного доктора ни в одну пьесу бы не ввел. И умер бы не от чахотки, а с горя, что вот так бесславно закончился его вишневый сад.
Тина не выдержала, захохотала. Барашков встал, подошел к окну, выглянул на улицу. Его машина стояла под окнами, ее мочил дождь.
— Не угнали твой драндулет?
— Не угнали. — Аркадий от окна посмотрел внимательно на Тину, оглядел квартиру. Видно, давно уже миновала пора, когда эта дыра была маленьким, но уютным гнездышком. На полу вековая грязь, мелкий мусор, следы чьих-то ботинок. На подоконнике ни цветочка, ни листика. В старой люстре горит только единственная маломощная лампочка… «Да, что-то произошло в этом доме, — подумал Аркадий. — И это что-то — не праздник».
Тина, утомившись от хохота, откинулась на подушку.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11


А-П

П-Я