Качество удивило, цена того стоит 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Они глядели на него со все возрастающим удивлением. А он, держа ручку, пребывал в глубокой задумчивости.
Я сказал переплетчику:
- Он издаст книгу стихов. А вы ее переплетете.
Переплетчик онемел от удивления. Не издеваюсь ли я над ним? Но потом он сообразил что к чему, заулыбался.
- Ну, конечно. Издаст книгу. И мы вместе переплетем ее.
- Даром? - продолжил я игру.
- Даром.
Я встал со стула.
- Ладно, мы обо всем договорились, слышишь?
Но сын ничего не слышал.
(Когда мы выходили на улицу, переплетчик с женой затащили меня в угол коридора и шепотом напомнили о договоренности по поводу болезней или припадков... Повторили, что не отвечают за это. Я их успокоил.)
Мы вышли на улицу. Переплетчик не мог отвезти нас обратно на автостанцию, так как у его старого драндулета не горели фары. Мы расстались с ним и его женой и пустились вдоль по дороге под молчаливым плачущим небом. Он был в состоянии полного оцепенения, почти бесчувственным. Еле шаркал ногами по асфальту. Мы добрались до остановки автобуса, встали между железными стойками, поддерживавшими железный навес. Вокруг строящиеся здания, голые скалы, красноватая земля. Гибрид города и пустыни. Иерусалим во всей своей печали, навеки разрушенный. Сколько бы в нем ни строили, в нем всегда будет жить память о Разрушении.
Я обратился к нему, чеканя четко и ясно слова:
- Переплетчик и его жена прекрасные люди. Но тебе придется быть человеком.
Он молчал. Кто-то проехал мимо нас на велосипеде, взглянул в лицо сына и тотчас отвернулся.
Совсем стемнело. В новостройках зажигали свет. В полном одиночестве мы вдвоем стояли под навесом. Вдруг я сказал ему:
- Я заглянул в твою бумагу и увидел - это уже стихи. Ты способен писать самостоятельно. Я тебе не понадоблюсь.
Он поднял на меня взгляд и промолчал. Я придвинулся к нему вплотную.
- Покажи мне стихи.
- Нет.
- Почему?
- Ты порвешь...
- Нет, что ты! Не порву...
И я протянул руку, чтоб взять лист. Но он не дал. Я хотел выхватить силой, но он поднял руки, встал в оборону. Он мог бы избить меня.
Снова перед нами проехал велосипед. Послышался грохот приближающегося автобуса.
Эти стихи были его лебединой песней.
Я не знал.
Это было три дня назад...
Сколь страшно это время года. То изморозь, то иней покрывают стекла. Такой тяжелой зимы я не припомню. День и ночь непрестанно клубится свинцовая серость, даже рассвет не способен разогнать ее. Кто это в зеркале? Все еще я. Камень, испещренный трещинами. Лишь глаза видны, сверкают с поразительной живостью.
Я собираюсь в дорогу. Один корабль уплыл, теперь меня ждет следующий. Осталось лишь запихнуть в чемодан остатки барахла, сложить полотенца, сложить деньги в пачку, и все. Последние две недели мы живем тут на матрацах; новый хозяин дома ежедневно навещает нас. Терпение его уже истощилось. Он с отчаянным видом околачивается подле меня, ждет, когда же я, наконец, уберусь. Вчера он пригрозил судом. Он купил дом на последние гроши. У него свои мечты и расчеты.
Действительно, нечего тянуть. Пора отправить сына в Иерусалим к переплетчику, на самый край оврага, у черты города. Оттягивать больше нельзя. Между тем он шляется по ночам. Бросил писать стихи. Вчера я прождал его до полуночи, он так и не явился. Вернулся лишь под утро. Его топот разбудил меня.
Балконная дверь скрипит у меня под рукой. Мокрые плиты усеяны листьями и обломанными ветками после вчерашней бури. Безнадежно холодное небо. Тихо накрапывающий дождь и первые проблески рассвета. Огромная, столь знакомая вселенная, молча роняет слезы передо мной. Дерево наклонилось ко мне.
Разве я не хотел писать? Разве меня не тянуло писать? Но о чем еще можно писать? Можно ли еще что-то сказать? Я говорю вам: все обман. Ведь даже наше ветвистое дерево разваливается. Его дуплистый ствол пошел трещинами. Сад поблек, из-под камней пробивается мох.
Пуститься неторопливой стрелой к небесам. Распластаться на облаках спиной к земле, лицом к неизменной голубизне. Поэт в отставке, вот именно...
Дождь усиливается. На меня падают капли. Я изгнан самим собой и убираюсь восвояси. В доме серая тишь, в ней звучит легкое похрапывание. Я направляюсь к нему. За мной тянетс моя пижама. Моя темная тень распластана по стене.
Он тоже спит на матраце. Настольная лампа стоит на полу у него в головах. Он все еще не может уснуть без вечного огня. В просветах жалюзи лучи предутреннего света.
Я молча гляжу на спящего, распластавшегося у моих ног. Собираюсь уже уйти, как вдруг обращаю внимание на несколько газетных полос рядом с матрацем. Мен охватывает ужас. Нагибаюсь и подбираю их. Полосы еще влажные, свежая типографская краска липнет к пальцам, я подхожу к окну, к слабо пробивающемуся свету.
Приложение к легковесной, бойкой газетенке. Число - этот, нынешний день, врывающийся во вселенную. Похолодевшими пальцами я перелистываю страницы. И натыкаюсь на стихи в углу на одной из полос: безумные, без размера, путаные строки разбиты без всякой нужды, бесконечные повторы, неправильная пунктуация.
Вдруг тишина становится осязаемой. Дыхание затихает. Он открывает глаза, красные, заспанные. Его рука шарит в поисках очков, лежащих подле матраца. Он надевает их и видит меня у окна, с газетой в руках. Легкая, затаенная и какая-то печальная улыбка освещает его лицо.
Лишь теперь я заметил. Под стихами стоит мое имя. Буквы расплываются у мен перед глазами.



1 2 3 4 5 6


А-П

П-Я