https://wodolei.ru/catalog/dushevie_dveri/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Почувствовав на горле когти смерти и услыхав ее жужжанье тусклое, он радость власти потерял.
— Я больше не хочу командовать, — сказал он. — Горек власти плод, когда приходит пораженье. Все забывается, добра народ не помнит и судит лишь последний, глупый шаг. Я не могу командовать. Не знаю я, что делать дальше.
Здесь сможет властвовать и править только тот, кто власть имеет над дождем, а мне такое не по силам. Дождь могут вызвать только боги. Я уже сделал все, что мог.
— Ты сделал преступление, — ему ответил Уэмак. — Ты уговор нарушил, предал нас по злодейски.
— Великая нам требовалась жертва, — промолвил тихо Топильцин.
— Себя ты в жертву не принес, ты жертвовал чужим страданьем. И не богов, а собственную злобу ублажал.
— Пусть так, — ответил Топильцин, — но я раскаянья не признаю. Ведь должен кто-то был за Тулу пострадать. И быть верховным управителем я больше не желаю!
— Да, Топильцин, вернее: ты не можешь! Ты уже мало значил, но даже малость эту взял у тебя Кецалькоатль. Все видели: он мог тебя убить, но сжалился.
— Да, это так. Я думаю, вожди должны собраться и решить, как надо поступить со мною.
— Мы все уже собрались здесь и скоро вынесем решенье!
Посовещавшись, люди знатные явились к Топильцину, который ждал их, сидя на полу, в пространство устремив невидящий потухший взор.
— Мы приняли решенье, Топильцин. Командовать не сможешь ты! И не сумеешь! Мы выдадим тебя Кецалькоатлю. Пусть он тобой распорядится, как захочет. Мы ждем больших событий. Пока же станем властвовать сообща. Так будет.
— Будь что будет! Мне все равно, — ответил Топильцин.
И все пошли к Кецалькоатлю. Он сидел, поджавши ноги, в храме на Пирамиде, перед воздвигнутым им вновь крестом, а рядом в глиняной жаровне благоухал копаль. Шел день пятнадцатый, как он затеял пост и умерщвленье плоти. К той поре Кецалькоатль уже заметно постарел. Седые пряди высветились в волосах, а под глазами пролегли глубокие морщины. Двадцать шесть лет провел он в этих землях, люди все так же его чтили и перед ним благоговели.
Знатные Тольтеки на Пирамиду поднялись, когда спустился вечер. И Топильцина привели с петлею веревочной на шее. Кецалькоатль сидел, как статуя, с закрытыми глазами. Теплый ветер чуть колебал его седую бороду, которая до заточения была как смоль черна.
— Послушай, господин, — промолвил Уэмак, — всем тем, что нам дает земля, не управляет больше Топильцин, плоды и спелое зерно не раздает. Он власти не имеет и больше властвовать не хочет. Мы тоже не желаем власть оставлять ему. Теперь ты к нам вернулся, ждем приговора твоего: скажи, что делать с ним, как дальше быть.
— Снимите петлю. Развяжите. Не зверь он — человек заблудший, сраженный властью и убитый жизнью. — И, обратившись к Топильцину, проговорил спокойно: — Снова тебя я вижу, как увидел в тот далекий год, когда ходил за мной ты в горы, где я впервые покаянье за грех свой приносил. Я искупал тогда свое насилие над человеком, теперь страдаю я за муки этой иссушенной земли. Тебе немало зла я причинил, как видно, Топильцин! И как должна испортиться твоя душа, чтобы считал ты добрым делом убийство сына моего! Который день об этом размышляю. Ты — как сама земля Анауака, куда я внес одно смятенье, почувствовав себя источником добра. Пришел я раньше времени на эти земли, словно спора, случайно залетевшая и погубившая посевы. Принес я вред, распространить добро желая. Кто знает, может быть, и можно, распространяя зло, творить добро! Что злом считать, а что добром? Что и кому важнее? Ты сейчас несчастен, Топильцин, ты распростерт пред пленником своим! Но стал ли счастлив пленник? Несчастны все мы, все обитатели земли, несущие прекрасный светоч совести и разума, но каждый шаг свой мерящие злом и горем. Нелепо мир наш сотворен! Не знаю, почему, зачем приходят к нам страдания: от них хотел людей я уберечь! О сын мой! О Тольтеков дети!
Молчал окаменевший Топильцин, уставясь в землю.
— Что нам делать? Что будет с Топильцином? — Тольтеки спрашивали.
— Следует ли суд вершить Кецалькоатлю и на этот раз? — спросил и он. — А не придется ли судить мне брата? Вы требуете приговора. Но в чем винить его? Иль в том, что сам лишился власти? Тогда уже понес он наказанье.
— Приказывай, что делать с ним, — стояли на своем Тольтеки.
— Себя судить я только вправе.
— Но он сгубил твоего сына. — Они сказали.
— Боль моя не утолится никакою местью, — тихо ответил им Кецалькоатль. — Разве могу возмездием утешиться? Скажу еще: я не желаю утешений! Хочу я сам распорядиться своим горем, боль терпеть, лишь бы на эти земли дождь вернулся. И если воля добрая на свете ценится, считается хоть малой добродетелью, желаю я за дело общее страдать, за то, чтобы вода опять пришла в Анауак. Ни мести не хочу, ни наказания, ни утоленья боли! Хочу, чтобы вернулся дождь на эти земли! Дети Тольтеков будут пить воду, или себя предам я смерти. Я не судья ему, Тольтеки! Оставьте одного меня с моим страданием по доброй воле, не надо больше говорить ни слова.
В молчании благоговейном они спустились с Пирамиды. Шел вместе с ними Топильцин, он снова стал одним из них. Петля, душившая его, осталась наверху, как задремавшая змея, и на нее смотрел Кецалькоатль. Шло время, он смотрел, не мог глаз отвести. Потом подумал про себя: «Пойдут дожди, тогда опять змей оперится Топильцина».
А Топильцин, сжав плотно губы, сдерживая слезы, молча плелся к домам своим.
На день двадцать шестой поста Кецалькоатля подули сильные ветра. Поднялись в небо вихри пыли, закрылось солнце пеленой. «Соединяются опять земля и небо, — радовались люди. — Зло уходит. Кецалькоатль призвал к нам ветер. Скоро ливень протянет руки нам!» И снова родилось доверие.
А наверху, на Пирамиде, Кецалькоатль раковину взял, разбил и половину себе на грудь повесил. Так родилось «Сокровище ветров»
На день сороковой поста вдруг наползли со всех сторон большие тучи, ожили и загрохотали небеса. И хлынул дождь, могучий дождь. Народ пошел наверх, к Кецалькоатлю, — люди увидели, как он рыдает. Дождь и слезы, слившись, каплями сверкали на совершенно белой бороде.
— Ты дождь нам дал, Кецалькоатль!
— То сын мой воращается. Вы принесите мне маисовый початок, что первый родится в Анауаке.
Когда маис созрел, ему початок дали, и он с тех пор его носил на сердце рядом с «Сокровищем ветров».
Его вниз с Пирамиды на носилках под звуки флейт и тепонацтле, под радостные крики опустили, и тут Тольтеки вдруг увидели, что стал Кецалькоатль стар. Был подпоясан он веревкой, что сдавливала шею Топильцина, и Топильцин знак понял, покорился и в свите его слуг-кокомов с Кецалькоатлем был до самой смерти, что наступила много позже. Крест с Пирамиды тоже сняли, поставили опять на площади и стали чтить как божество дождя и ветра.
Так через двадцать и шесть лет после того, как поселился он на здешних землях, Кецалькоатль понял, что возвратился снова на позабытую дорогу Дерева Вселенной.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ТЕСКАТЛИПОКИ
В пещерах древних, в северных краях, где в заросли колючие сплетаются кусты и дуют леденящие ветра, готовились жрецы вернуться в Тулу, где они не были полвека и два года, после того, как править начал там Кецалькоатль. Жрецы вернулись, но не те, кто изгнан был, а дети тех и внуки и тогда, когда звезда Кецалъкоатля закатилась. В период засухи в пещерах возродился бог Тескатлипока под видом мальчика по имени Титлакуан, и это он привел их всех обратно.
С теченьем времени скопилось много люда разного в пещерах горных: детей родилось множество, а многие пришли издалека, и стал господствовать там культ Тескатлипоки.
— Сам по себе ты ничего не значишь, сын наш, — так говорили там Титлакуану. — Жизнь твоя не значит ничего. Пришел ты в мир, чтобы дать силу Солнцу, которое питать ты должен кровью врагов заклятых. Много врагов у Солнца нашего в Миктлане; надо Солнцу божественный напиток пить, чтобы торжествовать победу. Так живем, таков обряд, таков у нас порядок. Цель жизни человека такова: вином поить кровавым Солнце наше. Мы ради этого живем, во имя этого уходим. Жизнь Солнца и Земли зависит от людей. Предназначенье человека велико, но сам он ничего не значит. Ты не венец творения, а мира сотворенного опора, ты кормишь Солнце. Остальное значения не имеет, ничего не стоит разум человека. В Туле восседает тот, кто этого не понимает, кто там народ мутит, кто нам мешает жить, кто нас изгнал оттуда, — так старые жрецы учили.
Так боги старые в пещерах обрели надежное укрытие, они зарыты были там и дожидались нескорого возврата в Тулу. А Тула долго еще хвастала могуществом Кецалькоатля, и колдуны не делали попыток выгнать его оттуда. И не они нашли удобный первый случай. Тот случай сам представился жрецам, когда позвал их Топильцин, когда они дошли до Тулы и возвратились с первенцем Кецалькоатля к себе в пещеры.
Нет, еще не пробил час их наступленья, ибо ночью, перед обрядом жертвоприношения, когда жрецы готовились богам отдать ребенка, а люди напились дурманящих настоев травяных, когда взвихрилась бурая земля, сливаясь с низким черным небом при вспышках красных, желтых молний, при беснованье туч и жутком грохоте небес, — вот этой ночью упал на землю долгожданный дождь, осилив наконец земную сушь. И этой самой ночью исчез сынок Кецалькоатля. Он исчез. Пропал и Татле, тот хромой с безумными глазами, что зелье колдовское людям той грозной ночью подносил, без устали отварами всех угощал. И больше их никто не видел. Быть может, их спасли дожди обильные, которые плоды дарили им и полнили водою реки. Они, быть может, добрались до земель Майаба, к людям Ица, куда, по слухам, с запада явился Ку-Куль-Кан, Пернатый Змей, учивший их иным обрядам, и земледелию, и ремеслам. Но это уж история другая, и не о ней здесь речь ведем.
Лишь через двадцать шесть годов после великой засухи жрецы сумели выполнить свое желание, и наконец Тескатлипока вернулся в Тулу.
Все эти двадцать и шесть лет Кецалькоатль, как прежде, был повелитель и хозяин Тулы.
Ликуя, радуясь дождю, его сопровождал народ, когда сошел он с Пирамиды. И так же, как в тот день, когда Се-Акатль в небо вознесся из костра, он, опираясь на плечи кокомов, слабым голосом, чуть слышным в реве грома, стал говорить с Тольтеками, а все его слова Уэмак людям громко повторял:
— Я, Се-Акатль Кецалькоатль, стал снова господином Тулы. Народ Тольтеков так желал, так повелели дождь и ветер. Вступаю в старость я, в преддверие конца. Дано опять мне править Тулой и правду сущую искать. Я верю, будет время, когда спокойствие и справедливость среди народов воцарятся, но не моей заслугой это станет, сил у меня уже не хватит. Я часто спотыкался, падал. Грудь моя не раз с сырой землей соединялась, но я вставал. Я вам принес благополучие и вред, страдания и радость. Во всем имеются две стороны, в моих деяньях — тоже! Я стану властвовать и правосудие вершить среди Тольтеков. Я этому отдам остаток жизни. И будет правосудие Тольтеков всегда соответствовать их воле. Но никогда не выйду я из Дома радости народной. Отсюда буду править я, его порог не преступая. Останусь вашим пленником, но голосом моим отныне будет Уэмак, как прежде был им Топильцин. Таков обычай будет новый. Соединенные большим дождем, мы будем жить, сплоченные, как зерна спелого маиса.
После ливней вернулось в Тулу прежнее благополучие, росло ее могущество и множились ее богатства; мощь ее признали все до берега морского на востоке. В долинах гор гремело эхо голоса Кецалькоатля — его прозвали Господином Ливня и Сыном Креста и Ветра.В эту эпоху новую, блаженную и тихую, совсем изнежились разбогатевшие Тольтеки; кроткими и добродушными Тольтеки сделались, ибо не думали о нищете и голоде.
Но колдуны на севере замыслили недоброе.
Красавицей родилась дочь Кецалькоатля.
Тринадцать лет прошло после великой засухи; ей было лет в ту пору восемнадцать. Красой своею славилась она в Анауаке, но никогда не выходила из дому, из Дома радости народной. Там и жила с отцом, лишь в окружении прислужниц-женщин. Люди гордились ею. Она была прекрасна.
В годы те достигла Тула верха благополучия и мощи; Кецалькоатль был мудр и справедлив. Он сочинял законы добрые, учившие терпенью и сочувствию. Вводил обряды, правила, как чтить и почитать родного Брата-близнеца, дожди, ветра и крестовину деревянную, что к берегу его когда-то принесла. Цветы и перья, музыка и фимиам были дарами жертвенными тем, кто обитает в небесах. Но чтобы в благоденствии не забывать о боли, он ранил ноги острыми шипами, а кровь с себя смывал глубокой ночью в водах источника, что назывался Шипакоя.
В те годы сочен и обилен был маис. Початки спелые так были тяжелы, что человек мог унести не более двух. Под стеблями маиса зрели тыквы круглые, огромные и желтые. Других плодов и злаков тоже было вдоволь. Сбирали хлопок всех цветов: телесный, белый, розовый и синий. И птицу разводили всякую: шитолей, сакенов, кецальтотолей и тлаукучотлей. Тольтеки певчих птиц любили. Выращивали дерево-какао, бобы-какао знали всех сортов.
Все было в Туле, все, чего душа ни пожелает. Всего хватало у Тольтеков, голода никто не знал, в одежде не нуждался. Когда Кецалькоатль желал к народу обратиться или сообщить о чем-нибудь, на холм высокий возле Тулы, что назывался Цацитепек, глашатай восходил и громким голосом оповещал народ о приказаниях Кецалькоатля, и этот голос долетал до самых дальних мест, до моря. То был Текпана глас, глас государства Тулы, всем возвещавший о начале и конце работы, праздника иль отдыха. Народ искусно разукрасил дом Кецалькоатля. Четырехкрылый дом-Текпано центру круглым был, подобно раковине. Все четыре больших крыла покрыты были: первое — зеленым камнем чальчиуитес, второе — серебром и бирюзою, третье — белыми и красными ракушками, четвертое — чудесной древесиною; и перьями всех птиц его украсили.
Огромные богатства накопились в доме-Текпане у Кецалькоатля. В Туле была сладка и безмятежна жизнь.
Дочь юная Кецалькоатля хорошела, а колдуны на севере недоброе замыслили. Они нередко слышали о красоте девицы-дочери, об удивительном великолепье Тулы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15


А-П

П-Я