https://wodolei.ru/catalog/unitazy/bezobodkovye/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

– Мы были как братья, и в то же время у нас не было почти ничего общего. Он был всего лишь бастардом, как… как и я сам. Но в то же время он был особенный. Иногда он внушал мне страх, а иногда я был готов умереть за него – настолько я им восхищался. Он учился тем же вещам, что и я, но магия деревьев для него была иной… В нем было что-то, чего я до конца не понимал…
– Да, – сказал Гвидион. – Словно бы человеческая часть его природы извратила все, чему я его учил… Нет, не извратила – изменила…
Друид снова обратил к ней ясный взгляд своих глаз.
– Ты знаешь о том, что большинство эльфов и людей чувствуют недомогание от одного его присутствия?
– И твоя дочь такая же, как он, – тихо добавил ученик.
Он улыбнулся – должно быть, ему казалось, что он произносит хвалу в адрес новорожденной, но Ллиэн восприняла его слова как оскорбление.
– Я думаю, он прав, – отеческим тоном сказал Гвидион, беря руки Ллиэн в свои. – Твоя дочь относится к особой породе существ – не эльфийской, не человеческой. Я заметил недомогание Ллэндона, когда он взял ее на руки. Она такая же, как Мирддин, и ты это знаешь, не так ли?
Ллиэн не отвечала.
– Руна перевернута… Ее судьба зависит только от нее. Я думаю, твоя дочь не станет ни королевой людей, ни королевой эльфов – возможно, какого-то другого народа, который произойдет от этих двух… Ты ничего не можешь для нее сделать, Ллиэн. Возможно, тебе придется доверить ее Мирддину.
Опять это имя! Ллиэн резко вырвала руки из рук; старого эльфа и взглянула на него почти с ненавистью.
– Это все, что ты придумал? – выкрикнула она. Затем одним прыжком вскочила и отшвырнула ногой три руны, лежавшие перед ней.
Гвидион широко раскрытыми глазами смотрел на разбросанные дощечки, не в силах понять, как она осмелилась на подобное святотатство.
– Значит, я должна ее бросить, да? Оставить одну в лесу, когда ей всего день от роду? Чтобы она… как ты сказал… «в одиночку встретила свою судьбу»?
– Ллиэн… – прошептал Гвидион. – Руны…
Ллиэн с яростным воплем оттолкнула с дороги ученика друида, который опустился на корточки, чтобы подобрать с земли драгоценные дощечки, и, не оглядываясь, помчалась к хижине.
В лесу воцарилась тишина. Гвидион с трудом поднялся, опираясь на руку ученика. Блодевез и оба брата опустили головы, избегая смотреть на старого друида, потом нерешительно обернулись в сторону шалаша. Ллиэн, должно быть, плакала, сидя возле колыбели дочери, или прижимала младенца к груди – одинокая, как ни одна мать на свете.
Гвидион, все еще не отпускавший руки ученика, словно постарел сразу на сто лет. Когда они проходили мимо братьев королевы, Блориан поднял глаза и встретился с ним взглядом.
– Что нужно делать? – спросил он.
Старик покачал головой с выражением бесконечной печали.
– Начнется война. Рианнон не разделит судьбы эльфов. Я не знаю, прав ли Ллэндон, не знаю, сможем ли мы победить людей, но это единственное решение. Если только…
Он погрузился в глубокое раздумье, не обращая внимания на напряженно-ожидающие взгляды эльфов. «Если только Ллиэн не родит другую дочь, на этот раз от Ллэндона, – подумал он. – Если только Рианнон не умрет и все не будет снова как прежде».
Он встряхнул головой и словно только что заметил стоявшего рядом с ним Блориана.
– Ты знаешь о том, что руны никогда не лгут, – глухо сказал он. – Рианнон суждено быть одной – так предначертано. Если Ллиэн захочет связать свою судьбу с этим ребенком… что ж, тогда судьба отстранит ее.
Он махнул рукой, словно сметая легкую соломинку.
– Я не понимаю, учитель…
– Но ведь это же ясно! – воскликнул Ллоу Ллью Гифф.
Юный олламх смерил брата королевы высокомерным, почти презрительным взглядом, хотя тот возвышался над ним на две головы. Стройный, как и все Высокие эльфы, Блориан походил на сестру – с длинными черными волосами, окаймлявшими продолговатое лицо с бледно-голубой кожей, на котором сверкали черные глаза. Ллоу Ллью Гифф рядом с ним казался хрупким, как ребенок. На ученике друида не было ни муаровой туники, ни серебряной кольчуги – лишь простая одежда из зеленой саржи и кожаные сапога, как у людей, живших в лесу. Его единственным богатством был золотой посох, указывающий на его ранг ученика, на который Блориан поглядывал с невольной завистью.
– Если твоя сестра решит остаться с дочерью, она умрет, потому что судьба этой девочки – расти в одиночестве из-за своего происхождения!
Блориан невольно отступил – его испугали не столько слова юного ученика, сколько его суровый тон. Он протянул руку, чтобы попытаться удержать Гвидиона, но друид сокрушенно покачал головой и отстранился.
Блориан смотрел им вслед и не двинулся с места, пока они не исчезли.

Казалось, что в Лот возвращается побежденная армия. Многочисленные раненые не поспевали за остальными, двигавшимися быстрым маршем по приказу герцога Горлуа, и образовали жалкое шествие позади основного войска – окровавленные, шатающиеся, обессиленные. Некоторые умерли, по дороге, других приютили крестьяне, третьи были ограблены мародерами, забиравшими у них все, кроме жизней, или убиты уцелевшими воинами-гномами – те, напротив, отнимали только жизни… Когда эта дезорганизованная армия вернулась в Лот, сам город стал казаться израненным, словно покрытым страшными шрамами бесчестья, свершившегося здесь несколькими месяцами раньше, когда началась война с гномами – внутри городских стен.
И, однако, люди были победителями.
Лот был украшен по случаю победы, и все жители высыпали на крепостные стены и прильнули к бойницам. С крыш свисали длинные знамена цветов города и его святых-покровителей. Однако крики радости смолкали на устах горожан при виде возвращавшегося войска. Поступь солдат была медленной и тяжелой, и они все еще были покрыты красноватой пылью, похожей на засохшую кровь. Матери и жены, пристально вглядываясь в них со стен, вздрагивали при виде этих измученных, с трудом бредущих мужчин, искали среди них своих мужей и сыновей и плакали, заметив их или, напротив, не увидев.
Затем показалась повозка, на которой лежало тело короля Пеллегуна в искореженных доспехах. Ткань закрывала его плечи, внезапно опадая там, где должна была находиться голова. Рядом с повозкой ехал верхом герцог-сенешаль Горлуа. Его лицо было бесстрастно, заплетенные в косички седые волосы подрагивали от мелкой рыси коня. Он въехал под арку подъемного моста, даже не взглянув на собравшуюся толпу.
Войско остановилось на пологой насыпи за крепостной стеной, и солдаты выстроились, подчиняясь командам сержантов, чтобы получить свою награду за этот поход – медью или золотом, в зависимости от ранга. Но Горлуа не стал задерживаться. В сопровождении рыцарей из своей свиты, окружавших его и погребальную повозку, он миновал предместья – железные колеса с грохотом катились по неровным камням мостовой. Он не отрывал глаз от высоких дворцовых башен, возвышавшихся над городом.
Подъехав к дворцу, он остановил коня, и некоторое время помедлил, словно размышляя; затем спешился, взял какой-то бесформенный сверток, лежавший рядом с телом короля, и двинулся вперед, через огромный нижний зал, навстречу королеве Игрейне, которая уже стояла у подножия широкой дворцовой лестницы в окружении своих придворных дам, герольда и личной стражи. Она была еще бледнее, чем обычно, и казалась совсем маленькой среди этой толпы, слишком юной, чтобы быть королевой…
– Сенешаль герцог Горлуа де Тентажель! – провозгласил герольд, ударяя в каменные плиты своим железным посохом.
Горлуа невольно приостановился. Придворный этикет сейчас казался особенно неуместным, но ведь некогда он сам устанавливал его правила – словно оковы, призванные сдерживать чересчур фамильярные манеры баронов, старых товарищей по оружию, которые порой полагали, что им все дозволено, потому что когда-то в одном из сражений они спасли жизнь тому, кто впоследствии стал их королем. Горлуа глубоко вздохнул, закрыл глаза и поднял руки, чтобы пажи могли снять с него меч и плащ, покрытый красноватой пылью,– никто не должен был находиться вооруженным в присутствии королевы. Или короля. Но король ведь умер, не так ли?
Горлуа вздохнул, когда паж снял с него перевязь, на которой так приятно было ощущать тяжесть священного меча гномов. Но тут же он схватил руку пажа с мечом и воздел ее вверх, обхватив рукоять поверх его пальцев.
– Экскалибур! – крикнул он хриплым голосом, прерывающимся от усталости и забившей горло пыли, и обнажил меч. – Проклятый талисман гномов!
Он поискал глазами капеллана королевы, брата Блейза – это был монах-францисканец, одетый в серую грубошерстную рясу, с выбритой тонзурой, тощий, как голодный год, – как и полагалось по жалкому уставу его нищенского ордена.
– Бог даровал нам победу! – продолжал Горлуа, слегка наклонив голову в сторону монаха. – Но этот языческий талисман достался нам дорогой ценой! Король… Король мертв!
Игрейна осталась неподвижной, словно каменное изваяние, в своем длинном платье из темно-красного бархата, узкие рукава которого закрывали ее руки до кончиков пальцев. Она побледнела сильнее, чем ткань ее головного покрывала, скрывавшего длинные белокурые волосы. Однако Горлуа знал, что она не любила Пеллегуна. Да и как она могла его любить? По возрасту он годился ей в отцы, если не в деды (как, впрочем, и сам Горлуа), и не скрывал, что никогда не любил никого, кроме своей первой жены, королевы Брунгильды, которая умерла родами, забрав с собой их единственного ребенка. За это он предал смерти друидов из эльфийского леса, а также монаха, оказавшегося достаточно безумным, чтобы сказать ему в утешение, что на то была воля божья.
Пеллегун женился на Игрейне лишь много лет спустя, потому что она происходила из рода Кармелид известного своей плодовитостью, но она так и не подарила ему наследника, поэтому король оставил ее ложе. Тогда ей было всего шестнадцать, и оказаться запертой в каменных стенах Лота, без любви, без друзей, все время помнить о своем ранге и делать вид, что не слышишь перешептываний, которые сопровождают любое ее появление рука об руку с королем, было тяжелым испытанием. Однако она сохранила свою красоту. Игрейна была невысокого роста, с широкими округлыми бедрами и тонкой талией. В двадцать два года ее лицо оставалось совсем детским, а грудь – девической (именно это много лет назад и привлекло внимание короля). Сейчас Горлуа откровенно, без всякого смущения, разглядывал ее.
– Где он? – спросила Игрейна, не глядя на сенешаля.
Горлуа повернулся, сделал жест рукой, и двенадцать рыцарей из его свиты тотчас же приблизились, тяжело ступая по каменным плитам и болезненно морщась в тяжелых стальных доспехах. Шестеро из них несли останки короля, остальные окружали их, демонстративно держа в вытянутых руках обнаженные мечи. Герольд широко раскрыл глаза при виде такого вопиющего нарушения этикета. Они положили тело Пеллегуна прямо на каменные плиты и тоже обнажили клинки, образовав вокруг сенешаля стальную изгородь.
В полумраке, царившем под неосвещенными сводами зала, мертвый король казался не надгробным изваянием, а какой-то бесформенной грудой из-за окутавших его складок плаща. Игрейна медленно приблизилась. Горло у нее сдавило, тело била дрожь. Она не могла оторвать глаз от стальной кирасы, разрубленной страшным ударом и покрытой запекшейся кровью. Массивная фигура, лежавшая перед ней, выглядела так странно и неестественно…
– Боже мой!
Игрейна резко попятилась, увидев, что тело обезглавлено, и в ужасе взглянула на Горлуа. Тогда он сорвал кожаный шнур, которым был обмотан сверток у него под мышкой, и положил на каменные плиты окровавленную голову короля Пеллегуна.
Все стоявшие вокруг – монахи, слуги и стражники – невольно вскрикнули. Зрелище было отталкивающим, почти непристойным – на полу лежала некогда благородная голова с желто-серой кожей, обломками костей и обрывками жил, видневшимися среди полусгнивших клочьев разрубленной плоти, и многочисленными седыми косичками, потемневшими от крови… Игрейна снова вздрогнула, на этот раз так сильно, что по-детски обхватила себя руками за плечи. Одновременно она с ужасом поняла, что не испытывает ни малейшей скорби – только отвращение. Она подняла глаза на Горлуа, и его сходство с покойным королем поразило ее. Тот же рост, тот же возраст, то же суровое лицо, те же густые седые косички, у короля перевитые золочеными шнурками, у герцога – красными кожаными лентами… Но Пеллегун, несмотря на годы, оставался красивым, тогда как Горлуа был отталкивающе уродлив из-за шрама, пересекавшего лицо, и одной пустой глазницы. Однако это странным образом придавало ему еще большую уверенность и силу, а в единственном глазу она заметила такой блеск, которого уже давно не видела в глазах короля, когда он смотрел на нее. Игрейна снова вздрогнула, заметив, что он разглядывает ее с откровенным бесстыдством и, кажется, даже улыбается – этого нельзя было сказать с уверенностью из-за полумрака. И только тогда она заметила обнаженные мечи его свиты.
– Как вы посмели? – воскликнула она. Стальная стена хранила молчание. Рыцари были в шлемах с опущенными забралами, из-под которых виднелись только их бороды, коротко подстриженные по моде Лота. Неподвижно застывшие в своих искореженных и покрытых пылью доспехах, они ничем не напоминали тех учтивых рыцарей, чьи подвиги воспевали бродячие поэты. Это были суровые воины, закованные в железную броню, чьи глаза уже были равнодушны к виду крови. Игрейна их не узнавала.
– Мессир Оддон, – обратилась она к одному из них, со щитом с гербом дома д'Оркани, – как вы мог ли обнажить оружие в присутствии королевы?
Чтобы ответить ей, рыцарь поднял забрало, и Игрейна снова вскрикнула. Это был не Оддон, а какой-то незнакомец с грубыми и резкими чертами лица.
– Оддон мертв, – прошептал Горлуа. – Так же как сир Ноэ, Гуирр, Галессен – все они убиты этими проклятыми гномами… И, конечно же, предатель Ульфин, и несчастный Утер, такой молодой…
Он приблизился к королеве с мерзкой усмешкой, от которой ее невольно передернуло.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29


А-П

П-Я