https://wodolei.ru/catalog/unitazy/s-vypuskom-v-pol/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Хари поцеловал руку гиду:
— О, нам как раз нужна ваша помощь! Переведите, пожалуйста, письмо.
— Товарищи, — взмолилась гид, — у нас совершенно нет времени! Мы опаздываем на самолет!
Оттесняя ее от дверей, в комнату с шумом ввалились остальные туристы и туристки. Кто-то из низе радостно объявил:
— В нашем аутокаже цось навалило!
— Ничего что навалились, — сказал мош Дионис,. — прошу всех к столу!
Через пару минут в каса маре царила теплая дружественная атмосфера, какая бывает на дипломатических приемах. Все быстро перезнакомились и стояли небольшими группами, чокаясь и закусывая.
Тетушка Лизавета кормила с ложечки баклажанной икрой полячку. Руки у той были заняты: прислонив к спине своего земляка блокнот, она записывала рецепт, который диктовала хозяйка:
— Главное — хорошенько измельчить мякоть. Почему в столовых так невкусно кормят? Потому что лень-матушка. Потом взять три луковицы…
Окруженный со всех сторон молоденькими туристками, красавец Хари едва успевал отвечать на все
вопросы.
— Препрашам пана, як длуго будовали тен дом?
— Этот дом? За одну ночь отгрохали, сбудовали то есть!
— Як за едну ноц?!
— Днем у нас невозможно работать, — объяснил Хари, — жара, как в пампасах!
— Езус Мария!
— Правда, — допытывалась другая, — же молдавске пшодкове жимске каторжники?
— Наши пращуры? — Хари на секунду задумался. — Скорее, милая пани, ссыльные поэты. Овидий здесь, срок тянул, отбывал то есть, Пушкин и другие. Это не могло не отразиться на нашей наследственности. По статистике у нас больше поэтов на душу населения, чем в Парагвае, Уругвае и Сьерра Леоне, вместе взятых. Мой брат, к примеру, — кивнул он в сторону Георге, — уже выпустил седьмую книгу стихов…
Туристки разом повернулись к Георге, который сдержанно улыбнулся.
— …хотя, — продолжал Хари, — работает простым скотником на свиноферме!
К пану Кшыштофу Цыгану, которой продолжал держаться за лоб, приставал охмелевший Филипп:
— Вот ты скажи, Вшысто… Кшысто…
— Кшыштоф. Кшыштоф Цыган.
— А, цыган! Это хорошо! Вот и скажи мне, цыганская твоя душа, отчего от сухого вина голова ничего, а от вермута раскалывается?
— Разбавлять тшеба, пан Филипп. То значы взяць чверть стакану вермута…
— Не дадут, — перебил Филипп.
— Цо не дадут?
— Четверть стакана не дадут, из буфета выгонят. Скажут, нет денег — дуй домой!…
А рядом с ними румяный турист, уминая торт с клубничным вареньем, говорил бывшему подводнику:
— Мы трускавки… клубники экспортуемы. Цала Еуропа наше трускавки консумуе, пальцы лиже…
И он показал, как Европа облизывает пальцы после польской клубники.
— А мы, — говорил подводник, — насосы в тридцать стран экспортируем. Помпы, понимаешь?
— А, помпы! — заулыбался турист. — Молдавия мала, але любит вельком помпэ!
Гид переводила с польского текст письма:
— Жителю села Старые Чукурены пану Д. Калалбу. Копия директору музея истории села пану И. Кожокару. На ваш запрос сообщаем, что сержант Красной Армии Калалб Архип Дионисович, 1922 года рождения, пал смертью храбрых 14 января 1945 года в боях за освобождение города Ханьска от немецко-фашистских захватчиков. Светлая память о нем навсегда сохранится в сердцах жителей нашего города. Подпись, все.
— А кто это — И. Кожокару? — спросил Георге.
Мош Дионис указал на Ионела, который как раз прятал за пазуху собранные у гостей фотоснимки:
— Ионел это. Ионел Кожокару.
Вспышки блица, как вспышки молний, озарили каса маре: Аурел старался как можно полнее запечатлеть для истории момент чествования предводителей красных следопытов. Каждый хотел погладить мальчика по голове, сунуть ему в руку конфетку или пирожное, но он вежливо уклонялся и отвечал только на рукопожатия. Естественно, никто не заметил, как в каса маре появился Апостол. Он озирался во круг, пытаясь понять, что происходит, и тоже не заметил, каким образом в его руках очутился полный бокал. Его все время толкали чьи-то плечи, спины, вино расплескивалось, и когда вконец отчаявшийся Апостол решил осушить бокал, он оказался пустым. Апостол пробрался к открытому окну и махнул рукой. В каса маре ворвались звуки молдавского танца «переница». Это играло под окном трио гитаристов. Образовав круг, все стали танцевать. Польские туристы и туристки не совсем правильно делали па, зато целовались со знанием дела.
— Еще Польска не сгинела! — не без удовольствия признал Хари, с трудом вырываясь из объятий страстной туристки.
Он поднялся с колен, пританцовывая, приблизился к Зине, которая уже начинала злиться на него, и, заарканив ее платком, стал затаскивать в круг.
Взобравшись на стол под старой яблоней, Сеня вытягивал шею, чтобы увидеть Зину. И вот он увидел ее — на коленях перед самодовольным Хари. Электрогитара Сени жалобно взвыла, замерла на мгновение и затем разразилась бесшабашной мелодией «А нам все равно».
Гости, однако, продолжали плясать переницу, вернее целоваться под нее. Кшыштоф стирал со щеки Апостола следы нестирающейся губной помады. Апостол тоже хотел удалить со лба поляка темное пятно, но тот застонал, отдернулся:
— Это ваша дрога меня уцаловала, пан Апостол! Земля ваша добра, хумус найлепший, але дорога зла, наисквернейша! Тшеба срочно репароваць!…
— Завтра же возьмусь за дорогу, пан Цыган, — заверял Апостол, — прямо с утра!
— Товарищи туристы, прошу в автобус! — объявила гид.
В каса маре началось массовое братание. Провожать туристов вышли все. Автобус тронулся. Из окон торчали головы поляков и полячек:
— До видзеня! Ла реведере! До свидания!
— Пшиежджайте до слонэчнего Шленска! Автобус тряхнуло, и большинство голов исчезло.
Лишь ежик Кшыштофа продолжал храбро торчать в окошке:
— Не запомний о дродзе, пан Апостол!
— Запомню, не бойся! — крикнул Апостол.
Укатил автобус. Апостол признался Анжелике:
— Вот такие мне нравятся, хоть и иностранцы, а все понятно!
Две семьи — Калалбы и Апостолы — стояли перед схрамом Диониса» и махали оставшимися от переницы платками. У Хари их было несколько. На всех лицах светились улыбки, и казалось, что это одна большая дружная семья. Подкатила белая «волга», и большая семья распалась: Анжелика села б машину, за ней, что-то шепнув Хари, поспешила Зина. Апостол пожал руки старикам:
— Что было, то было, забудем это! Но мы никогда не забываем семьи погибших героев. Всегда поможем, чем сможем.
— Спасибо, Гриша, — сказал старик, — ничего вроде нам не надо. Разве что камышу бы вязанку, а? Крышу старую починить, как-никак, памятник енто… ентографии…
— Напряженка сейчас с камышом, мош Дионис, даже с шифером легче стало. Но как только достанем, тебе в первую очередь.
Председатель сел в «волгу», и она двинулась вслед за автобусом.
— Вася, микрофон! — крикнул Апостол.
Над селом на чистом польском языке понеслась песня «Разноцветные кибитки».
Молча постояв перед увеличенным до неузнаваемости снимком Архипа в солдатской гимнастерке, отец, мать, Федор и Георге продолжили осмотр школьного музея. Правда, назвать это музеем было трудно. Маленькая каморка была забита всякой всячиной. Здесь громоздились деревянные прялки и глиняные кувшины, искореженный пулемет с гильзами и немецкая каска с вмятинами, кости каких-то животных, чучела птиц, автомобильное колесо со спицами, старые газеты, какие-то документы и бог знает что еще.
И все же это был музей: на каждом предмете стоял инвентаризационный номер и висела табличка на двух языках, молдавском и русском.
«Опинки — единственный вид обуви, которую носили бедняки при буржуазно-помещичьем строе. В Настоящее время они полностью вышли из употребления».
— А ну-ка, Георге, почитай вот тут, — попросил отец.
Он стоял перед стендом, за стеклом которого висели его старые штаны!
Георге нагнулся:
— «Грубые домотканые рубища — вот во что одевал король своих подданных. В настоящее время один только Бендерский шелковый комбинат производит…»
— При чем здесь король? — недовольно заметила мать. — Я Дионису эти брюки справила. И не такие уж они грубые…
— А вот и пан директор, — сказал Федор.
Ионел стоял на пороге, глядя на моша Диониса глазами невинного агнца. Старик показал на брюки;
— Некрасиво, Ионел, получается.
— Да, не совсем этично, — согласился мальчик. — Но мы не могли допустить, чтобы такая ценная реликвия попала в чужие руки. А насчет компенсации не беспокойтесь, как только получим деньги за макулатуру, сразу же выплатим вам согласно действующему прейскуранту.
Калалбы улыбались, слушая этого слишком грамотного мальчика.
— Тесновато у вас тут, — сказал Федор.
— Строительство музейного комплекса намечено на следующую пятилетку, но из-за некоторых малосознательных элементов, — Ионел кивнул в сторону мош Диониса, который никак не мог оторвать глаз от своих брюк, — сроки строительства могут быть сорваны…
Тетушка Лизавета обняла мальчика, расцеловала:
— Спасибо тебе, сынок, за все спасибо. Тот легонько отстранился:
— Это наш долг, тетушка Лизавета.
А мош Дионис все глядел на брюки, которые уже принадлежали не ему, а истории…
Хари гонял на мотоцикле по бездорожью, рискуя сломать сразу две шеи, свою и Зинину. Крепко прижавшись к его спине, девушка слушала серенаду, которую Хари не столько пел, сколько выкрикивал нарочито хриплым голосом:
О свет очей моих и всех, кто любит свет
И кто на стих не смотрит сквозь лорнет,
А пальцы сквозь кто смотрит на него,
Не понимая ровным счетом ничего.

О трепет губ моих и всех, кто трепетал
И вдруг затих, погибнув за металл,
За тот, который куры не клюют
И кольца из которого куют.

О звон ушей моих и всех, кому звенел
Веселым колокольчиком предел
Блаженства, а потом был так силен
В ушах прощальный колокольный звон.

О боль души моей, луны и солнца, дочь,
За поцелуй я буду петь вам день и ночь,
За ласки воскурю вам фимиам,
Но ни за что вам сердца не отдам.

Вокруг и около, средь встречных-поперечных
И без меня хватает бессердечных.
Потом они ходили по старому кладбищу и целовались в укромных местах.
— А может, и вправду вернуться в село? — прижимая к себе девушку, сказал Хари. — Возвращение блудного сына! Звучит? Буду землю пахать! Хлеборобом буду! Скотоводом!
— Никем ты не будешь, Хари, — тихо сказала девушка.
Возможно, он не услышал ее приговора или сделал вид, что* не слышит. Отпустив девушку, он поднялся, расправил плечи.
Впереди, у ворот кладбища, их поджидало трио гитаристов, правда, без инструментов.
— Иди домой, Зиночка, тебя папа дожидается, — сказал Хари и галантно поцеловал ей руку.
Опасливо оглядываясь, девушка скрылась за оградой.
— Як вашим услугам, господа, — сказал Хари, аккуратно вешая куртку на дерево. — Но учтите, у меня мотоцикл без коляски, поэтому в больницу я смогу доставить только одного. Кто желающий?
В его зубах дымилась сигарета.
Все трое медленно двинулись на Хари. Бузилэ добродушно улыбался, растопырив руки, словно для дружеского объятия. Сеня еще издали принял левостороннюю стойку. Бульдозерист делал быстрые хватательные движения, сжимая и разжимая кулаки.
— Ну что ж, начнем с виновника торжества, — сказал Хари, выплюнув окурок под ноги Сене.
Он бросился к Сене, но в последний момент изменил направление, метнулся к Бузилэ, нанес ему два коротких гулких удара в живот и отскочил в сторону. Бузилэ замер, широко открыв рот.
Сеня ринулся на Хари. Тот увернулся, и Сеня проскочил мимо. Бежавший вслед за Сеней бульдозерист тоже хотел увернуться, но его подбородок вошел в жесткую стыковку с кулаком Хари. Продолжая делать пальцами хватательные движения, бульдозерист взлетел в воздух.
Сеня рванулся к Хари. Тот легко ушел от удара, подскочил к Бузилэ, который уже почти отдышался, и нанес ему еще одну серию по корпусу, завершив ее эффектным щелчком в нос. Бузилэ снова застыл с открытым ртом.
Бульдозерист вскочил на ноги, но оказавшийся рядом Хари прямым ударом в лицо свалил его обратно, успев увернуться от набросившегося со спины Сени, который, получив подножку, упал на бульдозериста.
— Первый раунд окончен, — объявил Хари, потирая правый кулак. Затем вежливо обратился к Бузилэ, который продолжал стоять с открытым ртом. — Если вам плохо, вы тоже ложитесь. Все равно сейчас перерыв…Когда все трое снова двинулись на Хари, он напряженно смотрел на их руки: Сеня и бульдозерист сжимали по кирпичу, Бузилэ прикрывал свой торс листом шифера.
— Самое смешное, что он боксер, — как бы оправдываясь, сказал Бузилэ.
— Еще лучше владею карате, — процедил Хари, — а это, мальчики, уже не смешно.
Федор и Георге сидели в каса маре. На столе лежали фрукты, виноград и связка ключей, торжественно положенных отцом.
— Послушай, Федя, но почему ты не хочешь? — сказал Георге. — Ведь основная доля здесь твоя. И потом столько лет в этой тундре, сколько можно?
Неторопливо щипая виноград, Федор сказал: — Привык я там, Гицэ, прижился. И потом… вольготно там очень, на сотни верст сам себе хозяин, хошь живи, хошь помирай. После такой воли, браток, тесновато тут больно.
Вошел Хари. Лицо у него было в кровоподтеках, один глаз заплыл, в руке он держал какой-то предмет, завернутый в клок сениной рубахи:
— А еще говорят, что у нас любительский спорт! В каком-то захудалом селе встретил сразу трех профессионалов.
— На боксеров, что ли, напоролся? — спросил Федор.
— На каменщиков.
Из свертка на стол вывалился кусок кирпича. Федор взвесил его на ладони:
— Значит, сунул свой нос куда не надо. Хари размял нос, поморщился:
— Надо, Федя, надо. Жизнь — это борьба и остальные сорок восемь видов спортлото. — Он подцепил пальцем связку ключей, встряхнул. — Так кому достались ключи от счастья? Архип уже не в счет, я тоже.
Братья молчали. Играя ключами, Хари растянулся на; лавке, закрыл глаза:
— Отгадайте загадку, братья мои. Что будет, если ключи от счастья запустить в массовое производство?
Братья молчали.
— На счастье… появится… другой… замок, — засыпая, проговорил Хари.
— Может, оженим его на председательской дочке?
1 2 3 4 5 6 7 8


А-П

П-Я