Обращался в магазин Wodolei 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

А о километрах лучше теперь забыть. Привыкайте мерять расстояние на мили и кабельтовые. Кабельтов – десятая часть мили. Значит, в кабельтовом сколько метров?
Николай подсчитал:
– Одну тысячу восемьсот пятьдесят два метра разделить на десять, будет сто восемьдесят пять и две десятых метра.
– Правильно.
Петушок спросил:
– А до Соловков мы сколько часов проедем?
– Хватит, отъездили, – отрезал боцман. —
Ездят на лошадях, машинах, поездах. А на кораблях ходят и плавают. Запомните, Агишин, ходят! Так вот, если на катере, то пройдем часа четыре. Ясно?
– Ясно, товарищ боцман!
Гурька хотел сосчитать в уме, сколько от Рабочеостровска до Соловков километров, но сбился и теперь старался только запомнить число метров в миле и кабельтовом. «Одна тысяча восемьсот пятьдесят два метра. Сто восемьдесят пять и две десятых метра», – повторял он про себя до тех пор, пока не решил, что цифры достаточно прочно закрепились в памяти.
Боцман сказал:
– А посуда, товарищи, будет.
Жора спросил:
– Какая посуда?
Боцман засмеялся:
– Посуда? Ну, небольшое судно, значит.
– Лодка, например, – поспешил уточнить
Николай.
– Лодок на флоте нет, – сказал боцман. —
Опять же говорю, отвыкайте от сухопутных терминов. На Военно-Морском Флоте есть лодки, но подводные. Слыхали? Это настоящие боевые корабли. А вместо лодок, как вы их понимаете, у нас есть шлюпки, боты, ялики, тузики… Запомнили?
Ребята хором ответили:
– Запомнили! Ялики! Тузики!
В школе Гурька знал единственное морское слово «полундра». Его выкрикивал кто-нибудь из ребят, дежуривших у дверей, когда в коридоре появлялся учитель.
Теперь Гурька знал, что золотая полоска, нашитая поперек боцманского погона, называется галуном. Галун нашивается на рукава шинелей и кителей морских офицеров. По размеру и количеству нашитых из галуна полосок на рукаве можно определить звание и ранг офицера плавающего состава.
Боцман не скажет «рапорт» или «компас», а обязательно: «рапОрт» и «компАс». Если кто-нибудь из ребят скажет «во флоте», он непременно поправит: «Не во флоте, а на флоте».
Боцман Язьков не походил на боцмана из прочитанных книг о моряках. В представлении Гурь-ки боцман – старый морской волк. А Язьков был, во-первых, вовсе не старый, а лет двадцати трех, и у него не было знаменитых боцманских усов; во-вторых, у него не было и столь же знаменитой боцманской дудки. Гурьке хотелось спросить Язькова, где его дудка, но стеснялся.
Зато боцман по-морскому аккуратен. Пуговицы на кителе горят желтым пламенем. Черная фуражка с белым кантом по краю и длинным козырьком сидит как-то по-особенному, закрывая почти весь лоб. И пистолет у боцмана лежит в особой, морской черной кобуре. У сухопутных военных кобура одевается прямо на ремень и торчит на самом бедре. Кобура боцмана висит на длинных ремешках и болтается почти у самого колена.
Все это придает боцману ни с кем не сравнимый вид.
После замечания боцмана о милях, о хождении на кораблях, ботах и тузиках Гурька подумал:
«Вот это да! Все старое, выходит, долой, забудь, и жить начинай сначала».
Только они добрались до моря, еще сидят на берегу, а уже столько нового! В школе юнгов их будут учить морскому языку. А как же иначе? Если не выучить всех этих словечек, можешь не понять приказания.
– Пойдемте на пирс, – сказал боцман.
Ребята подняли чемоданы на плечи, и пошли за Язьковым вдоль берега.



Николай не терпел, когда товарищи шли медленно. Ему все хотелось побыстрей добежать до места, чтобы сразу же освободиться от тяжелой ноши. Так и сейчас, увидев стоящий у причала катер, он заспешил к нему. И только хотел поставить ногу на сходни, как резкий голос боцмана остановил его:
– Лизунов! Вы куда?
– На посудину, – ответил Николай, поворачиваясь к боцману раскрасневшимся от напряжения лицом.
– Отставить! – скомандовал боцман. – Опустите чемодан на землю.
Николай неохотно повиновался и почти возмущенно спросил:
– А почему нельзя на катер? Вы сами сказали поедем… пойдем на катере…
Боцман сказал:
– Запомните раз и навсегда: первым на палубу корабля вступает командир. Если его нет, первым идет старший по званию. Это не пароход. При посадке на пароход все несутся как попало, толкая друг друга. Куда вы понеслись? Команды о посадке не было? Не было.
– Так вы же сами сказали пойдемте…
– На пирс! А может, вообще придется посадку отменить. Вы и будете с берега на катер, а с катера на берег ползать? Подождем командира катера.
Ребята уселись на чемоданы. Боцман достал из кармана кисет и начал свертывать папироску.
Кисет у Язькова тоже особенный – из мягкой коричневой резины. Когда боцман доставал из него табак, кисет растягивался и напоминал грушу, которая затем как-то сама складывалась в пухлую булочку. Упади кисет в воду – не замочит она табак и бумагу.
Вскоре на берегу показались двое гражданских, одетых в высокие резиновые сапоги, теплые брюки и зеленые куртки-«канадки» с «молниями» вместо пуговиц.
Один из них обратился к боцману:
– Вы товарищ Язьков?
– Да.
– Садитесь с ребятами на катер. Морской начальник попросил доставить вас на Соловки. Другого судна сегодня, очевидно, не будет.
Боцман смущенно посмотрел на говорившего.
– А чей это катер?
– Наш, колхозный. Давайте познакомимся.
Председатель колхоза «Полярный» Михайлов.
– Боцман Язьков.
– А это наш колхозник, моторист товарищ
Катков.
Боцман был смущен. Занявшись с ребятами, он не обратил внимания, что на катере вместо военно-морского флага висел обыкновенный красный флажок. Но Язьков не из тех, кто теряется в любую минуту. И хотя по выражению ребячьих лиц он понял, что его слова насчет того, кто должен первым вступать на палубу, они сейчас считают неуместными, все же скомандовал веселым, звонким голосом:
– Станови-ись!
Ребята построились, снова подняли чемоданы. Михайлов и Катков были уже на катере. Боцман первым вступил на трап.
За ним последовали ребята.

9

Михайлов и боцман ушли в рубку. Ребята расположились на палубе. Гурька и Николай сели около люка, из которого сразу потянуло теплом от работающего мотора.
Катер шел, рассекая волны, и кемский берег, удаляясь, постепенно тонул за туманной полоской горизонта. Скоро берег исчез, вокруг ничего не видно, кроме колеблющейся громады воды.
Море дышало, поднималось огромными пологими волнами. Небольшой катер на них казался удивительно легким. И всякий раз, когда волна поднимала судно, Гурька всем телом ощущал страшную силу моря.
Море играло с катером, качало его на своих глянцевитых ладонях. Казалось, это оно, а не мотор двигает катер вперед, передавая его с одной ладони-волны на другую.
Море пугало. Хмурое, бескрайнее, оно гневно дыбило серо-свинцовые волны, не замечая катера – жалкой скорлупки, которая, казалось, целиком находится в его власти.
И Гурькой овладела робость перед грозной стихией. Он казался себе ужасно слабым и ничтожным в сравнении с нею.
Сидевший рядом Николай что-то ел, уставившись светлыми глазами в палубу.
А Гурька почувствовал себя плохо. И почему этот Лизунов все время ест?
Гурька стукнул его по руке, вышиб кусок хлеба.
– Брось, Лизун. Не нажрешься никак.
Николай обиделся.
– А тебе чего надо? Не твое ем.
Гурька отошел к корме. На гребнях волн курчавилась пена, катер подбрасывало так, что Гурьке иногда казалось, словно он отделяется от палубы и она уходит из-под его ног. Волны ударяли о борт катера, и брызги летели на палубу. Иная волна, словно не рассчитав прыжка, падала перед самым бортом, рассыпалась косматой гривой и, нарастая снова, скользила вдоль судна с клекотом и урчаньем.
Ребята перебрались на высокую, носовую часть катера.
Из рубки вышел боцман, спросил:
– Что, товарищи, болтает немного?
Ему никто не ответил.
– Ничего, – сказал боцман. – Небольшой свежий ветерок и только. Не больше четырех баллов. Скоро будем на месте.
Гурька стоял на узкой металлической лесенке и держался за поручни.
Волны одна за другой перекатывались через корму, и вода попадала через люк в трюм.
Боцман заметил это и закрыл крышку люка. По палубе он ходил спокойно, словно по твердой земле, и Гурька подумал, что ему придется долго привыкать, чтобы чувствовать себя в море так же уверенно, как чувствовал и вел себя боцман.
У Гурьки нарастал противный приступ тошноты. Он открыл рот и жадно хватал им прохладный сырой воздух.
Михайлов тоже вышел из рубки. Он стал на самом носу катера и делал какие-то распоряжения мотористу. Несмотря на ветер, густой туман плотной пеленой обступил катер, и в десятке метров от него уже ничего не было видно.
Гурьке совсем стало плохо. Он так и не смог справиться с приступом тошноты и повис над бортом.
Боцман стоял рядом и держал его за бока, чтобы не свалился в воду.
– Ничего, ничего, Захаров. Моряк из тебя все-таки получится. Соображаешь? Ну, а если соображаешь, то все остальное пустяки. Редкий человек перенесет первую качку спокойно. Потом пройдет. Привыкнешь. Один-два похода, и все как рукой снимет. Вот твой друг, Лизунов, жует. У некоторых так и проходит. Ты травишь, а его голод одолевает.
Гурька посмотрел на Николая. Тот стоял, прислонившись к рубке, и ел воблу.

10

Показались Соловки. Сначала это были отдельные скалистые острова без каких-либо признаков жизни. Потом появился маяк на лесистой, похожей на шишку горе.
– Гора Секирная, – сказал боцман.
Гора постепенно вырастала из воды, все выше поднимая темную башню маяка.
Уже вечерело. Ветер у острова стих, и качка прекратилась.
В сумерках вырисовывался пологий берег с высокими стенами старой крепости, островерхими башнями по углам ее и в середине, с куполами, монастырских соборов, небольшими домиками поселка.



Это было похоже на сказку. Судно входило в бухту, на берегу которой стояла древняя крепость с несколькими рядами амбразур в башнях. Кажется, сейчас блеснут огни выстрелов, и над морем прозвучит раскат приветственного салюта. Глядя на берег, Гурька вспоминал стихи великого поэта:
Пушки с пристани палят,
Кораблю пристать велят.
Катер лихо развернулся и, стукнувшись кормой о стенку причала, остановился, пуская буруны и синеватые клубочки дыма.
Боцман первым выскочил на берег и скомандовал:
– Станови-ись!
Ребята построились, а потом пошли за боцманом к небольшому каменному зданию, стоявшему неподалеку от крепостной стены.
Боцман сказал, чтобы они подождали его у крыльца, а сам заспешил по широкой крутой лестнице к дверям, над которыми на длинной черной доске золотыми буквами написано:
УЧЕБНЫЙ ОТРЯД СЕВЕРНОГО ФЛОТА
К ребятам подошел матрос. Кареглазый, с ленточками бескозырки на груди, он остановился и, заложив правую, руку за борт бушлата, некоторое время рассматривал их. Брюки на матросе были новые, хорошо поглаженные и такой ширины, что полностью закрывали носки ботинок.
Матрос отставил левую ногу в сторону и спросил:
– В школу юнгов, кореши?
– Да, в школу юнгов, – ответил за всех Николай, любуясь матросом.
– Через Кемь или Архангельск ехали? —
продолжал матрос.
– Через Кемь! – откликнулось сразу не сколько голосов.
Матрос явно всем нравился.
– Долго там были?
– Нет, недолго.
– Часа два.
Матрос улыбнулся одними карими глазами, но по-прежнему серьезно спросил:
– А в Кеми на клотике чай с мусингами пили?
Ваня Таранин ответил:
– Нет, не пили.
– Вот это зря, – сказал матрос и засмеялся.
Гурька понял, что матрос подтрунивал над ними. Он шагнул к нему и, сжав кулаки, спросил:
– Чего смеешься?
– Тю!… Салага! – воскликнул матрос, засунув обе руки в карманы брюк и выставив вперед живот. – Ха-ха-ха!
Сам салага! – возразили ребята. Они еще не знали, что такое клотик и мусинги, но слышали, что салагами на флоте в насмешку называют самых молодых моряков.
Митя Коробков сказал, становясь рядом с Гурькой:
– Мы еще встретимся. А пока отчаливай!
В это время в дверях штаба учебного отряда появился боцман. Матрос поспешил уйти.
Язьков заметил возбуждение ребят, спросил.
– В чем дело, товарищи?
Митя ответил:
– Да вот прицепился тут один… Интересовался, пили ли мы в Кеми на клотике чай с мусингами.
– Понятно, – сказал боцман. – Сам моря как следует не видел, жизни морской не испытал, а над другими смеется. Что такое клотик? Это наделка на верхнем конце мачты в форме кружка А мусинги – утолщение, сплетенное на тросе. Яблоки такие из волокон троса. Когда матрос лезет по вертикально подвешенному тросу, он опирается ногами об эти мусинги. Для этого они и делаются. Понятно? Матрос старую шутку с вами подшутил, на которую сам, наверное, недавно попался. Молодых первым делом на этом стараются поймать, спрашивают их, пили ли они чай на клотике. Обижаться на это особенно не стоит. Моряки любят педначку. – И, переменив тон, закончил: – Сейчас машина подойдет. Поедем в Савватьево. Там я вас и сдам.
11
Две роты юнгов, которых не вместили здания Соловецкого кремля, дислоцировались в Сав-ватьеве.
Здесь имелось всего два больших здания. До революции это были гостиницы для приезжавших в монастырь богомольцев. Теперь они отводились под классы школы юнгов. В других небольших зданиях разместились различные хозяйственные службы: склады, баня, казарма для хозяйственной команды, гараж, конюшня, портняжная и сапожная мастерские.
Юнги жили в палатках. К зиме они сами должны были построить для себя землянки. Война заставляла мириться со многим. Школа юнгов Северного флота должна быть создана, и командованию ничего другого не оставалось, как сделать тринадцати-пятнадцатилетних мальчиков строителями, заставить их копать землю, валить лес и таскать его на маленьких ребячьих плечах. У школы имелась всего одна грузовая машина – полуторка и лошадь, которые использовались для ежедневной подвозки из кремля хлеба, кирпича для кладки в землянках печей и на прочих хозяйственных работах.
Гурьке и его товарищам предложили учиться на мотористов, потому что все они окончили по шесть классов. С семью классами принимали в смены радистов, а с четырьмя и пятью – в смены боцманов.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12


А-П

П-Я