https://wodolei.ru/catalog/vodonagrevateli/bojlery/Thermex/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Итак, Пилат посмотрел на бывшего плотника, вышел к иудеям и спросил:
— В чем вы обвиняете этого человека, приведенного в мою преторию?
В ответ посыпались обвинения, как из дырявого мешка:
— Он бунтовщик!
— Греховодник!
— Он восставал против наших законов, карающих прелюбодеек!
— Он нарушал закон субботы, запрещающий трудиться в день праздника саббат!
— Он путался с гулящими девками!
— Он подстрекал народ против правительства!
— Это бродяга!
— Мародер!
— Он украл осла!
И так далее и тому подобное.
— Все это понятно, — ответил Пилат, — но мне-то какое дело до вашего пленника? Берите его и наказывайте по своим законам.
— Видите ли, — возразил ему один из мудрецов синедриона, — ряд совершенных им преступлений у нас карается по закону смертной казнью. А вы сами знаете, что после того, как наша страна вошла в состав Римской империи, мы потеряли право выносить смертные приговоры без предварительного согласования с представителями цезаря.
— Это весьма опасный смутьян! — добавил другой, видимо, сборщик местных налогов. — Неоднократно призывал он народ не платить налоги, говоря, что он царь иудейский. Кроме того, он уверял, будто он Христос, то есть спаситель, или мессия, призванный освободить Иудею. А это еще хуже!
— Хорошо, — согласился Пилат. — Но сначала я хочу его допросить.
Правитель вернулся к Иисусу.
— Послушай, ты в самом деле считаешь себя царем иудейским? — спросил он.
Иисус ответил:
— Вы спрашиваете об этом по собственному желанию? Или по наущению врагов моих, которые обвиняют меня, будто бы я считаю себя царем иудейским? У него снова работала только человеческая сущность, а потому Христос просто увильнул от ответа. Пилат поморщился.
— До твоих врагов мне нет никакого дела. Я римлянин, а не еврей. В ваши иудейские раздоры я не вмешиваюсь. Твой народ и твои жрецы привели тебя ко мне. Объясни, что ты сделал?
Однако Иисус воздержался от ответа.
— Скажи хотя бы, что представляет собой твое царство, на которое ты, говорят, претендуешь?
— Мое царство не здесь. Если бы это царство было на земле, мои приверженцы сражались бы за меня и не дали бы мне попасть в руки врагов моих.
— Значит, ты царь без царства?
— Повторяю: мое царство не от мира сего.
— Где бы оно ни было, ты все-таки считаешь себя монархом, не так ли?
Значит, ты царь?
— Вот именно, вы сказали.
«Похоже, бедняга просто слабоумный», — подумал Пилат. Он снова вышел к первосвященникам и народу.
— По-моему, — сказал он, — ваш пленник не заслуживает виселицы.
В ответ вся толпа дружно завопила:
— Нет, нет! Заслуживает! Смерть ему!
И снова на помазанную миром голову посыпались самые страшные обвинения.
Тогда правитель приказал привести Иисуса и обратился к нему:
— Слышишь, сколько свидетельствуют против тебя? Бывший плотник хранил молчание. Ему снова предъявили обвинение в подстрекательстве к мятежу, и Пилат спросил:
— Где же он вел мятежные речи?
— Повсюду! — ответили ему. — От Галилеи до Иерусалима!
Слово «Галилея» подсказало правителю выход из положения: он вовсе не собирался брать на себя ответственность за это запутанное дело.
— Послушай-ка, Иисус, — обрадовано сказал он, — а ты случайно не галилеянин?
— Конечно, галилеянин!
— В таком случае, господа, — проговорил Пилат, обращаясь к первосвященникам и народу, — это дело не входит в мою компетенцию. Оно касается только Ирода. Так что берите вашего обвиняемого, и пусть его вешает Ирод, если хочет. Я здесь ни при чем.
И вот Иисуса повели к тетрарху. Ирод уже был наслышан о Христе. Как сообщает евангелист Лука, «Ирод, увидев Иисуса, очень обрадовался, ибо давно желал видеть его, потому что… надеялся увидеть от него какое-нибудь чудо». К сожалению, в тот день Иисус был не в ударе и решительно отказался продемонстрировать даже самый пустяковый фокус. Тщетно упрашивал его
Ирод: бывший плотник, по одному слову которого якобы двигались горы, ничего не сказал и ничего не совершил.
Ирод, как и Пилат, подумал, что у обвиняемого просто не все дома и что вряд ли можно возлагать на него ответственность за подстрекательскую болтовню. Он приказал облачить Иисуса в белые одежды — общепринятая в те дни форма для сумасшедших и слабоумных — и в таком виде отослал его обратно к Пилату.
Римский правитель был уже сыт этой историей по горло.
— Вы приводили ко мне этого человека, — сказал он первосвященникам, — и обвиняли его в том, будто он подбивает народ на восстание. Я его допросил и не считаю опасным преступником. Я отослал его к Ироду, но и тот не счел возможным предать его смерти. Чего же вы еще хотите?
Жрецы храма, уже совершившие утренние жертвоприношения и прибежавшие к тому времени во дворец Пилата встретили его слова глухим ропотом. Им нужно было отделаться от Назарянина любой ценой! Как известно, священно служители всех времен и народов отличались одинаковой жестокостью.
Услышав ропот, Понтий Пилат решил их успокоить и предложил:
— За всякие мелкие провинности Иисус будет наказан: я прикажу его выпороть, но потом отпущу.
— Нет, нет! — закричали иерусалимские попы. — Мы со всем не за этим пришли! По нашим законам он должен умереть. Смерть ему.
Тогда правителю пришла в голову мысль, лишний раз свидетельствующая, что он был человеком гуманным. Понтий Пилат вспомнил о своем праве амнистировать на пасху одного заключенного. Это делалось, чтобы народ не забывал о милосердии римлян.
Он приказал своим воинам привести из тюрьмы самого мерзкого преступника. Это был некий Варавва, совершивший на своем веку все мыслимые и немыслимые злодеяния.
Замысел Пилата был прост.
«Я покажу толпе Иисуса и Варавву, — думал он. — А потом спрошу: „Кого вы хотите, чтобы я отпустил?“ Священники злы на Иисуса, однако народ должен больше страшиться Вараввы. Кроме того, сегодня здесь у дворца собрался почти весь Иерусалим. Если этот Иисус действительно исцелил множество калек, как уверяют его последователи, все эти бывшие хромые, слепые, кривые, прокаженные и паралитики должны встать горой за своего врачевателя».
Идея была, право же, неплоха!
Но — увы, увы и еще раз увы! — Пилат не учел человеческой неблагодарности. Он не подозревал, что бывшие кривые, бывшие хромые, бывшие безногие и тому подобные первыми потребуют смерти для своего исцелителя и уж во всяком случае присоединятся к хору врагов Иисуса. Поэтому, когда Пилат представил народу Иисуса и Варавву, он услышал в ответ единодушный вопль:
— Отпусти нам Варавву! Распни, распни Иисуса!
Это была последняя попытка. Напрасно супруга Пилата, мадам Клавдия Прокула, которая принимала участие в судьбе сына голубя, послала своему мужу записку, где говорилось: «Не вмешивайся в это дело. Ночью мне приснился из-за Иисуса кошмарный сон, это плохая примета». Пилат решил, что перед лицом столь единодушного и недвусмысленного требования толпы отступать уже поздно.
Он приказал освободить Варавву от цепей, объявил первосвященникам, что те могут делать с Иисусом все, что им заблагорассудится, а чтобы яснее показать, что он умывает руки, велел принести кувшин и таз, и подтвердил свое заявление действием.
Тем временем солдаты уже бичевали Иисуса к вящему удовольствию собравшихся.
Богословы христианской церкви, дабы разжалобить паству, рассказывают об этом бичевании всякие ужасы: с Иисуса якобы сорвали одежды, обнажили его до пояса, привязали к столбу и принялись хлестать веревками, розгами и бычьими жилами. На это можно было бы им ответить, что пытки инквизиции были куда страшнее бичевания Христа, которому не выворачивали ни рук, ни ног, не дробили в тисках костей, не обливали кипящим маслом или расплавленным свинцом, не прижигали грудь горящей смолой, не сдавливали череп специальным обручем и не вливали ему в открытый с помощью особой распорки рот целые ведра воды, причем не сразу, а капля за каплей на засунутую между зубов губку или мягкую тряпку. К этому можно прибавить, что иудейские священники не отрубили Иисусу кисти рук, не размозжили ему ноги в «испанском сапоге», не вырезали ремни из его спины, не посадили его на железный кол, не вывихнули ему руки из плеч и не подвесили его за ноги. Плотник из Назарета, который был одновременно богом и всегда имел в своем распоряжении вторую божественную сущность, позволявшую ему вообще ничего не чувствовать, если страдания превышали человеческие возможности, не испытал, таким образом, и сотой доли того, что претерпели мученики свободной мысли от милосердных служителей божьих.
Но мы не станем говорить всего этого нашим священникам. Достаточно будет взять в руки евангелие и сказать им, что все басни о бичевании Христа, о пролитой крови и рассеченной коже — плод их воспаленного воображения. В Евангелии от Матфея (глава. 27, ст. 26) сказано: «Тогда отпустил им Варавву, а Иисуса, бив, предал на распятие».
Евангелие от Марка (глава. 15, ст. 15) повторяет: «Тогда Пилат, желая сделать угодное народу, отпустил им Варавву, а Иисуса, бив, предал на распятие». Лука об этой детали вообще не упоминает. Евангелие от Иоанна (глава. 19, ст. 1) гласит: «Тогда Пилат взял Иисуса и велел бить его». Следует заметить, что в переводе глагол «бить» не передает смысла подлинника «хлестать», связанного с понятием розги. По сути дела знаменитая мука господня, из-за которой чувствительные святоши проливают столько слез на страстной неделе, сводилась к самой обыкновенной порке. Кроме того, из рассказов евангелистов явствует, что если первосвященники и народ Иерусалима и требовали смерти Иисуса, то воины стражи ограничивались бранью, затрещинами и главным образом грубыми шуточками, не имеющими ничего общего с утонченным садизмом. Пара подзатыльников, полдюжины пинков, презрительный плевок — вот и все страсти пресловутого бичевания!
Чтобы не отставать от развеселых иудеев, Пилат не только оставил Иисусу белое одеяние сумасшедшего, но еще прибавил от себя «багряницу» — плащ из красной шерсти, — дал ему в правую руку трость и повелел надеть ему на голову венок, сплетенный из молодого тростника с парой веточек чертополоха. Этот знаменитый «терновый венец», по уверениям архиепископа парижского, хранится у него в соборе Парижской богоматери. За умеренную мзду его можно там увидеть. Я сам его видел. Это обыкновенный веночек из морского тростника, на котором нет никаких колючек.
В таком наряде Иисуса представили толпе, говоря:
— Вот он, царь иудейский! Радуйтесь!
Солдаты для вящего веселья затащили бывшего плотника на помост, отобрали здесь у него трость и несколько раз стукнули этой же тростью.
Пилат, как следует вымыв руки, в последний раз обратился к народу:
— Предупреждаю вас самым серьезным образом: раз вы осудили этого человека и единодушно требуете его смерти, я не стану противиться, однако запомните: это вы его осудили, а не я. И если он невинен, пусть его кровь падет на вас.
— Согласны! — завопила толпа. — Пусть падет! Не возражаем!
При этом Иисус, должно быть, подумал, что, к сожалению, его кровь не может пасть ни на кого, ибо он для того и явился, чтобы пролить ее на земле во искупление прошлых, настоящих и будущих грехов всего рода человеческого. Происходило это между половиной одиннадцатого и одиннадцатью часами утра. Теперь уже ничто не препятствовало казни осужденного.
(Смотри евангелия от Матфея, глава. 27, ст. 2-31; Марка, глава. 15, ст. 1-20; Луки, глава. 23, ст. 1-25; Иоанна, глава. 18, ст. 28-40; глава. 19, ст. 1-16.)

Глава 64. ЛОБНОЕ МЕСТО.
И привели его на место Голгофу, что значит: «Лобное место».
И давали ему пить вино со смирною; но он не принял.
Марк, глава. 15, ст. 22-22.
И вот мы на пути к месту казни. После дуем же с евангелием в руках за существом с двумя сущностями и посмотрим, сумеет ли оно умереть не дрогнув, как подобает герою. Прежде всего, куда его повели из претории Пилата? Римские ликторы смешались с солдатами храмовой стражи, и за ними повалила вся толпа во главе с первосвященниками, книжниками и фарисеями. Для начала весь кортеж двинулся к иерусалимской тюрьме. Там с Иисуса сняли красный плащ и наряд сумасшедшего и вернули ему его одежды. Там же к Иисусу присоединили еще двух проходимцев, приговоренных, как и он, к высшей мере наказания.
Дополненная таким образом процессия снова двинулась в путь, направляясь к холму за пределами города, где обычно совершались казни. Этот холм назывался Голгофа, или Лобное место. Такое название он получил из-за того, что верхняя его часть представляла собой голую скалу, отдаленно напоминавшую человеческий череп. Комментаторы евангелия, одержимые зудом повсюду отыскивать всевозможные чудеса, уверяют, будто холмик, на котором Иисуса подвесили к кресту, назывался черепом потому, что под этим холмом покоится череп Адама. Следует сразу сказать: до сих пор там никто не откопал ничего, хотя бы отдаленно напоминающего вышеупомянутый предмет.
Ниже я расскажу, как священники объясняют эту неувязку, продолжая тем не менее утверждать, будто знаменитый череп действительно погребен под Голгофой.
Итак, процессия двинулась по улицам города. На каждом перекрестке злосчастный сын голубя подвергался все новым насмешкам. На каждом углу он встречал какого-нибудь бывшего слепца, которому вернул зрение, или бывшего паралитика, которого поставил на ноги, и, наверное, рассчитывал, что эти люди, столь многим ему обязанные, бросятся на солдат и освободят своего благодетеля. За свою жизнь он сотворил столько чудес, что всех чудесно исцеленных, наблюдавших страсти господни, было вполне достаточно, чтобы стереть его врагов в порошок.
Но, увы! Бессердечные экс-калеки только смеялись, глядя на жалкую фигуру своего исцелителя. Ни один из них даже не подумал прийти ему на помощь! Грех надкушенного яблока искупался по всем правилам искусства.
Первыми, кто сжалился над осужденным, были солдаты стражи.
Главный склад крестов для распятия находился в здании тюрьмы. Осужденный, согласно обычаю, должен был тащить на себе свой крест до самого места казни. Оба разбойника довольно легко несли свои кресты, положив их на плечо.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56


А-П

П-Я