https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/dlya_kuhni/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


– Я вообще-то и раньше их путал Но теперь я решил начать все сначала. Помните герр Крегель. как я начал новую жизнь, когда приехал в Берлин? То есть хотел начать. Если бы не тот дурацкий бочонок. В день открытия магазина, когда никто не пришел, – Бруно было трудно говорить – Нет. я знаю, что идея была моя. Я ничего и не говорю Но сейчас я точно начну новую жизнь Все. хватит.
Бруно протянул Кесселю пустой бокал.
– Принести вам еще пива? – спросил Крегель.
– Нет. Пожалуйста… – начал Бруно. – проводите меня в сортир. Поставив бокал на стойку. Кессель подхватил Бруно под руку.
Тяжело дыша. Бруно поднялся на ноги и навалился на Кесселя всем своим весом. На какой-то миг Кесселю показалось, что Бруно его раздавит, но он собрался с силами и двинулся вперед. Бруно рухнул на пол.
Шум в баре смолк. Все взоры обратились на них.
Кессель склонился над Бруно, взял его голову в руки и заглянул ему в лицо.
– Бруно!..
Люди за соседними столиками поднялись и обступили их.
Бруно тяжело вздохнул, один-единственный раз. и испустил даже не крик, а страшный глубокий стон. Это был не его голос, рассказывал Кессель много позже Вермуту Грефу, это был вопль древнего, доисторического животного, голос самой природы.
Потом Бруно обмяк, и Кессель. почти не сознавая, что делает, машинально приподнял ему веки. Глаза у него закатились.
Люди, стоявшие вокруг, отшатнулись. Бармен выключил музыкальный автомат и пошел к телефону.

Часть четвертая
I
31 января 1978 года, во вторник, Альбин Кессель вышел из магазина на Эльзенштрассе через переднюю дверь, заперев ее за собой в последний раз.
День был морозно-ясный. Снег так и хрустел под ногами. Стекла витрины заросли ледяными узорами, что, впрочем, не имело значения, потому что там уже не было ни берлинских медведей, ни телебашен, ни колокольчиков с надписью «Свобода».
– Если ваше отделение решат сохранить, – сказал д-р Аякс (это, естественно, была кличка), – в чем я сомневаюсь, то стекло придется вставить матовое. Ну, и вообще…
Из вещей у Кесселя были лишь чемодан, кейс и пластиковый мешок с пластинками. Свое самое громоздкое имущество, огромный барабан в черную и белую полоску («тумбочку», подарок Бруно) Кессель еще вчера отправил авиабагажом. Денег это стоило кучу, но платила опять-таки секретная служба. «Переезд они обязаны оплатить, – начал д-р Аякс и, не удержавшись, закончил: – …даже вам». Ему тут же стало неловко, и он виновато взглянул на Кесселя. Но Кессель сделал вид, что последних слов не расслышал. В бланке заявки на возмещение расходов «по переезду на новое место жительства согласно приказу номер такой-то» (бланк, разумеется, был снабжен грифом «ДСП») было множество пунктов, в которых следовало указать количество: «кроватей», «столов письменных», «стульев» и тому подобного. Кесселю пришлось написать «нет» раз двадцать. Над пунктом «тумбочек ночных» его рука дрогнула, но он все же написал «нет» и там. Лишь в самом низу, в пункте «прочее» он отметил: «барабан черно-белый 1 (один)» Пусть поломают голову напоследок.
Он сунул ключи в карман, взял в руки вещи и пошел по направлению к безымянному мостику. Зеленоватая вода под ним лениво колыхалась, будто раздумывая, замерзать ей или нет. Кессель вышел на Площадь Вислы, бросил взгляд на дверь «Шпортека» и двинулся дальше В этот раз крышка люка под его ногой не издала ни звука – видимо, примерзла.
На улице Карла Маркса Кессель поймал такси. «В аэропорт», – сказал он.
Сдав вещи, Кессель пошел искать д-ра Аякса. Тот, как и было условлено, сидел в ресторане. Была предпасхальная неделя, и ресторан был набит битком.
– А-а, коллега Крегель! – приветствовал его д-р Аякс, вставая – Ну что, по стопочке шнапса?
Пока д-р Аякс заказывал шнапс, Кессель присел к столу, не снимая пальто, и достал из кармана ключи, всю связку. На ней были его ключ, ключ Бруно и ключ Эжени, которая уволилась перед самым Рождеством. Кессель передал связку д-ру Аяксу.
– Спасибо, – сказал тот – Можете не сомневаться… Вы уж меня извините, герр Крегель. Честное слово, я…
– О чем речь, – махнул рукой Кессель.
– Нет, правда, я не хотел…
– Я знаю, – сказал Кессель.
– Меня назначили…
– Я знаю, – повторил Кессель. Принесли шнапс. Они выпили.
– Кг-м! – крякнул д-р Аякс – Ну как там. в отделении, все в порядке?
– Да. я все запер.
– И сейф тоже? Я имею в виду тот сейф…
– В том сейфе давно ничего нет.
Д-р Аякс кивнул.
Громкоговоритель женским голосом объявил посадку на рейс Берлин – Мюнхен.
– Ну что ж, значит, того… – вздохнул д-р Аякс.
– Значит, того, – подтвердил Кессель.
Они подали друг другу руки. Д-р Аякс посмотрел Кесселю в глаза Кесселю показалось, что д-р Аякс хотел сказать: «Я вас понимаю, но я вам не завидую».
.
Бруно похоронили на кладбище Святого Фомы (том самом, где он одалживал кадки с пальмами, чтобы привести Эгона к присяге). Это было в день Всех Святых, в Берлине не выходной, а рабочий поэтому Эгон работал и на похороны прийти не смог. Правда, «Зеленому» он смог продать только три мешка: подготовка к балу отняла много времени, так что наделать мусора просто не успели. «Зеленый», конечно, был недоволен, но Эгон сказал ему: «Они не работают, закрыто по случаю траура. В следующий раз будет больше».
При перевозе этих трех мешков в Австрию «Зеленого» засекли. То ли таможенникам показалось подозрительным содержимое мешков (бумажные обрезки), то ли их маршрут (авиабагаж из Берлина), то ли «Зеленый», перенервничав, сделал что-нибудь невпопад – Кессель этого так никогда и не узнал. Таможенники доложили по начальству. Начальство на всякий случай проинформировало свой первый отдел. Оттуда информация пошла в Пуллах. В следующий вторник Пуллах установил слежку за Эгоном и «Зеленым», чего ни тот ни другой не заметили. На следующий день, в среду 9 ноября в Пуллахе уже знали все.
Кесселя немедленно вызвали в Мюнхен для отчета. Незадолго до этого он уже получил с экстренным курьером приказ прекратить деятельность отделения. Всю аппаратуру следовало выключить и обесточить.
Кессель отправил Эжени домой: «Вам-то уж неприятности совсем ни к чему». Потом забрал из сейфа восемьдесят шесть тысяч марок и вылетел в Мюнхен.
– Надеюсь, этот мой костюм вас устроит? – первым делом осведомился Карус – Или я вам опять не угодил?
Разговор происходил на явке, то есть на одной из квартир, снимавшихся Федеральной секретной службой на имя подставного лица и использовавшихся для особо неприятных встреч и переговоров, проводить которые в ресторане или гостинице нельзя было.
Кессель ничего не ответил. Он знал, что в соседней комнате сидит человек, записывающий разговор на магнитофон.
– Вам что, нечего мне сказать? – не выдержал Карус. принимаясь расхаживать по комнате.
– Почему же, – отозвался Кессель – Я привез деньги.
– Какие еще деньги?
– За бумагу плюс выручка от продажи сувениров. Восемьдесят шесть тысяч марок. Счета прилагаются.
– Да знаете ли вы…
– Знаю, – прервал его Кессель. До сих пор он колебался, какую позицию занять. В конце концов, он действительно был виноват – и в несоблюдении режима, и в невыполнении приказов, и в превышении полномочий, словом, в грубейших нарушениях дисциплины Какое-то время Кессель был готов даже отступить, признать свою вину, посыпать голову пеплом и просить дать ему возможность исправиться… Но. увидев Каруса (в этот раз костюм у него был бежевый), он понял, что отступление – худшее из всего, что он мог бы сделать. И его ответ, очевидно, прозвучал достаточно дерзко, потому что Карус вздрогнул и остановился.
– Что вы знаете? – закричал он.
– Знаю, что вы работали на чехов и на египтян, что вас накрыли в Париже и могут в любую минуту отправить за решетку…
Карус бросился в соседнюю комнату.
– …И ваш сегодняшний костюм меня тоже не устраивает, – крикнул Кессель ему вдогонку.
До Кесселя донеслась короткая перебранка, после чего хлопнула входная дверь. Карус вернулся в комнату и сел.
– Откуда вам это известно? Сотрудника я отослал. Магнитофон выключен. Хотите убедиться?
– Благодарю вас – отказался Кессель.
– Вообще идея, конечно, превосходная, – сказал Карус – Продавать им мусор! Дорогой мои почему же вы сразу не обратились ко мне? Мы бы развернули такое дело..
– Нам бы не разрешили, – возразил Кессель.
– Так что же нам теперь делать? – спросил Карус. стараясь придать голосу дружеский оттенок («Берегись!» – сказал Кесселю внутренний голос. В этот раз он, видимо, был прав).
– Не знаю, – ответил Кессель, – Буду очень рад, если вы примете у меня эти восемьдесят шесть тысяч марок…
Карус задумался.
– …И распишетесь в получении, – закончил Кессель.
– Дорогой мой коллега Крегель! – начал Карус («Берегись!» – еще раз предупредил Кесселя внутренний голос). – Деньги-то беспризорные, они, можно сказать, ничьи. Заберите их лучше обратно в Берлин, от греха подальше.
– А что я там с ними буду делать?
– Не знаю. Во всяком случае, Центру они не принадлежат.
– Выходит, они – мои?
– Видимо, да, – пожал плечами Карус – Да, скорее всего, так и есть.
– Значит, я могу идти?
– Да, спасибо, – отозвался Карус.
«За что спасибо?» – удивился про себя Кессель, а вслух ответил:
– Пожалуйста.
Вот так и получилось, что Кессель среди бела дня оказался на улице Принца-Регента с чемоданом в руке, в котором лежало восемьдесят шесть тысяч марок. Других вещей у него с собой не было. Была пятница, одиннадцатое ноября. Все произошло так быстро, что он даже забыл, кому собирался позвонить.
Через дорогу находилась церковь Архангела Гавриила – вторая по красоте из всех церквей Мюнхена, как сказал однажды Якоб Швальбе. Может быть, пожертвовать эти деньги церкви? – подумал Кессель. Он вошел внутрь. Храм был величествен и пуст. В одной из ниш горела лампада. В храме царил полумрак, и надписи на церковных кружках трудно было разобрать. Одна такая кружка, целая бочка, стояла возле самого входа: «На новый орган». Кессель не имел ничего против органов, он даже был готов снабдить Архангела Гавриила новым органом – но не через такую наглую кружку, сказал себе Кессель. Когда они с дочерьми – это было много лет назад – гуляли по Нимфенбургскому парку и кормили лебедей, Кессель всегда следил чтобы корм доставался самым маленьким и робким.
Кессель решил дать смотр лебедям, выискивая самого гадкого утенка. В одном углу он увидел совсем крохотную кружку. «Хлеб Св. Антония для бедных», стояло на ней. Отдам-ка я эти деньги Святому Антонию, подумал Кессель. Пускай бедные поедят еще чего-нибудь кроме хлеба. Например, омаров. «Омары Св. Антония для бедных». «Икра Св. Антония»…
Впрочем, никто, видимо, не предполагал, что бедняков Св. Антония будут угощать икрой: щель в кружке была узенькая, в нее проходили только монеты. Придется обойтись органом, подумал Кессель. В церкви было холодно, и он начал зябнуть. Кружка для органа была рассчитана и на крупные пожертвования: кроме щели для монет, в ней была еще дырка побольше, куда можно было пропихнуть свернутую банкноту.
Деньги на орган собирали с 1974 года, прочел Кессель. «На 1 октября 1978 г. собрано: 54281 мар. 44 пф.» Если прибавить еще 86000, прикинул Кессель, то на 11 ноября 1978 года будет собрано 140281 марка 44 пфеннига.
Сколько вообще стоит орган? Если они сообщат, что собрали уже больше ста сорока тысяч, может быть, ординариат выделит им недостающую сумму?
Заскрипела дверь, но не входная, а впереди, возле алтаря. Из нее вышел старик в сером рабочем халате и, привычно перекрестившись, стал передвигать кадку с самшитом. Это обошлось Архангелу Гавриилу в восемьдесят шесть тысяч марок. На то, чтобы свернуть и просунуть в дырку восемьдесят шесть тысячемарковых банкнот, у Кесселя наверняка ушло бы какое-то время. Возможно, ему пришлось бы даже проталкивать банкноты пальцами или чем-нибудь еще. Старик немилосердно толкавший кадку, не преминул бы спросить, что он там делает. Поверил бы он, что Кессель хочет пожертвовать храму восемьдесят шесть тысяч марок? Вряд ли. Скорее, он принял бы его за церковного вора или решил, что Кессель украл где-нибудь эти восемьдесят шесть тысяч.
Кессель перекрестился и вышел. Нет, лучше отвезти их в церковь Святой Троицы где была кружка с самой удивительной надписью. О ней ему тоже рассказал Якоб Швальбе. Кружка была старинная, из кованого железа. Витиеватая готическая надпись на крашеной железной табличке гласила: «Призирайте на нужды убогих». Точнее, таков был ее первоначальный вариант; позже кто-то усомнившись в его правильности, залепил лейкопластырем букву «х» в слове «убогих», надписав сверху «м».
Кессель сел в такси. Однако чем дальше он отъезжал от церкви Архангела Гавриила, тем больше удалялся от мысли пожертвовать деньги церкви. Через десять минут он сказал таксисту: «Нет, знаете, я передумал. Не Пачелли, а Эдуард-Шмидтштрассе, гимназия имени Песталоцци».
Из гимназии вышли несколько учеников. Все они были в кроссовках «Поколение потноногих, – как выразился однажды Швальбе, – разве можно все время ходить в кроссовках?»
Кессель поднялся на второй этаж. На одной из дверей висела табличка: «Фрау Граннер, секретарь». Кессель постучал. «Войдите!» – отозвался женский голос. Кессель был поражен, увидев за письменным столом молодую и очаровательную даму. Из своей школьной юности он вынес твердое убеждение, что секретаршами в гимназиях работают только вредные старухи.
– Что вам угодно? – спросила фрау Граннер.
Она была не просто очаровательна, она была красива. Неужели Якоб Швальбе и с ней… Хотя нет, вряд ли. Своего принципа – extra muros! – он придерживался твердо.
– Моя фамилия Кессель, – представился Кессель, – я друг господина оберштудиенрата Якоба Швальбе…
Фрау Граннер удивленно раскрыла глаза.
Якоба Швальбе больше не было на свете. Он умер уже больше года назад, сообщила фрау Граннер.
– Подождите, я сейчас вам точно скажу – она стала перебирать картотеку – Неужели вы не знали?
Неужели Кессель не знал?…
Не найдя того, что искала, фрау Граннер подошла к шкафу с папками, вынула одну папку и раскрыла ее.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62


А-П

П-Я