Оригинальные цвета, достойный сайт 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Верующим я был с детства, но здесь я обрел новое — веру в людей…
— Если не хочешь, то быстрей закрывай крышку! — перебил его нервничавший Генек.
— Я буду за вас молиться! — повторил ксендз.
— Осторожней с Рихтером, — предупредил Януш. Он не очень-то рад, что ты знаешь о его сделке. Попытайся перейти в другой блок!
— Не беспокойтесь обо мне. Если все взвесить как следует, то окажется, что Рихтер ничего не может мне сделать! — ответил Мариан.
Януш задвинул крышку, и они услыхали, как на доски посыпались камни. В ящике стало темно, как в могиле. Но вот Мариан расчистил два отверстия для воздуха, и лучик света проник к ним. Вентиляция была в порядке.
— Вы меня слышите? — глухо прозвучал голос Мариана.
— Да!
— Завтра я, безусловно, опять буду в штрафной. Рихтер вряд ли захочет лишиться такого удовольствия. Я не смогу предупредить, вас, когда пройдет опасность. Переждите на всякий случай три дня…
— Всего тебе наилучшего, Мариан, — простился с ним Януш
— Ты был хорошим товарищем, — добавил Генек.
Из карьера до них доносился приглушенный гул, время от времени раздавались выстрелы. Крематорий требовал своей ежедневной порции. Мертвецов должны поставлять все команды.
Началось томительное ожидание.
На вечерней поверке опять завыли сирены. Как ни странно, но немцы не поняли, что в течение нескольких дней из карьера совершен второй побег. Оказывается, Рихтер после ухода команд отважился вписать Януша и Генека в группу, которая сносила дома в деревне Освенцим. Он надеялся, что днем поверки не будет. Он пришел к выводу, что кровно заинтересован в удаче этого побега.
Если этих двоих поймают и прижмут как следует, они, пожалуй, выболтают о подкупе. Тогда ему несдобровать. Сейчас о подкупе знает только ксендз. Но с этим расправиться просто.
Вой сирены. Лай собак. Эсэсовцы бросились в погоню. В глазах тысяч изнуренных пленников — скрытое злорадство. Дежурный офицер кричит, что завтра утром из восемнадцатого блока возьмут двадцать заложников.
Мариан вернулся в блок. Он знал, что скоро явится за деньгами Рихтер. Так и случилось. Но Рихтеру было мало денег, ему нужно было убрать единственного свидетеля.
Хриплым от нетерпения голосом он выкрикнул номер Мариана. Мариан прошел за ним в конторку.
— Они у тебя? — набросился Рихтер.
— А если нет?
— Я тебя убью.
— А если да? — спокойно спросил Мариан.
— Давай деньги, проклятый святоша!
Мариан вынул из кармана деньги и швырнул их Рихтеру. Тот дрожащими руками схватил бумажки и стал их пересчитывать. Пять тысяч!
Он свирепо посмотрел на ксендза.
— Надеюсь, тебя не надо учить, что о таких делах помалкивают?!
— Я буду молчать!
— Конечно, будешь! Я заставлю тебя молчать! — пригрозил Рихтер.
Он завернул деньги в большой носовой платок и сунул их в карман.
— Пошли!
— В одиннадцатый блок? — мягко спросил Мариан.
— Да!
— Если можешь, посади меня в общую камеру.
— Зачем?
— Может быть, я смогу еще сделать добро, прежде… прежде чем меня не станет…
— Я убью тебя, понимаешь? И нечего трепаться! Пошли!
— Я готов! — ответил Мариан.
На сердце у него было легко. Казалось, что он окреп физически. Он твердо шел впереди Рихтера в одиннадцатый блок. Он радовался тому, что идет на смерть, и стыдился этого, считая в некотором роде трусостью уход из такой жизни. Бог может быть доволен им. Теперь он знает, что перед богом все равны. Хороша всякая вера, приносящая добро, как бы она ни называлась. Бог достиг своей цели и забирает его из этого страшного мира.
Наверное, и у немцев есть вера, подумал Мариан. Если бы они ни во что не верили, то они не превратились бы в таких бессовестных извергов, чудовищных садистов. Только их вера порочна и служит злу. У всех же других — евреев, христиан, коммунистов — он открыл веру в справедливость и высокое назначение человека.
Может быть, бог позволил силам зла временно торжествовать, чтобы все остальные люди на земле стали братьями? Может быть, бог избрал эсэсовцев своим орудием, чтобы потом, позже, настала эпоха прекрасной жизни? Может быть, и Юп Рихтер, чьи тяжелые шаги он слышит позади себя, тоже орудие божье?
— Я буду молиться за тебя там, на небесах, — сказал он Юну.
— Повернись!
Мариан повиновался, казалось, что его лицо излучает свет.
— Повтори-ка!
— Я буду за тебя молиться, — повторил Мариан.
Тяжелый сапог со страшной силой ударил его в пах. Мариан упал на колени, корчась от боли, но продолжал улыбаться Юпу.
— Ты — орудие божье, — прошептал он. — Вы слабых превращаете в героев, врагов — в братьев. Ты — орудие божье, Юп Рихтер, я буду за тебя молиться…
— Я — орудие смерти! Слышишь ты, вонючий, вшивый ясновидец, — заорал Юп, выходя из себя от слов и улыбки Мариана.
Он бил сапогами по лицу и тощему телу ксендза, ломая ему ребра. Он топтал беднягу до тех пор, пока Мариан Влеклинский не превратился в кровавое месиво. Несчастный избавился от пыток в одиннадцатом блоке.
Но Рихтеру не удалось стереть с разбитого лица Мариана радостную улыбку победителя. Юп визгливо ругался, видя, что, несмотря на разорванную щеку, расплющенный нос и разбитые губы, покойник улыбается. Эта улыбка будет преследовать его несколько недель, пока он в свою очередь не познакомится со страшной действительностью Освенцима.
Подошел эсэсовец.
— Эй, Юп, чего так разозлился?
— Готов! — с сожалением произнес Юп. — А я собирался проучить его в одиннадцатом блоке. Это был ксендз…
— Почему же не довел до блока?
— Он обозлил меня, — еще не отдышавшись, сообщил Юп. — Эта свинья обозвала меня орудием божьим!
Эсэсовец так и затрясся от смеха.
— О! Это стоит рассказать! Юп Рихтер — орудие божье! — Он поспешил к приятелям.
Беглецы слышали вой сирен, затем наступила тишина. Они не могли знать, что поиск велся в другом месте. Там, где работала команда, в которую их вписал Рихтер.
Была глубокая ночь, когда до них донеслись грубые голоса и лай собак. Собаки были страшнее всего, но их обоняние в лагере притуплялось. Стереотипный запах нищеты, голода, несчастий и грязи исходил от каждого заключенного. Собаки озлобленно лаяли, рвались с привязи и хватали заключенных за ноги, иногда по приказу хозяина перегрызали им глотки.
Но ни эсэсовцы, ни собаки не искали беглецов на насыпи в карьере. Им по душе был запах крови, а не запах экскрементов.
Медленно тянулись минуты,
— Мне нужны двадцать человек. Прежде чем повесить, я собственноручно выколю им глаза, вырежу языки, — бесновался Грабнер.
— Рихтер, отбери эту сволочь.
— Не нужно! — раздался твердый голос.
Один из заключенных вышел вперед. Стояла мертвая тишина. Здесь еще не было ни одного случая, чтобы пленный на поверке осмелился произнести слово…
Грабнер в ярости бросился к нему и изо всех сил ударил по ногам.
— Прежде чем повесить, я отрежу тебе уши и распорю живот, — бушевал он.
— Я тоже иду добровольно, — следующий вышел вперед.
— И я…
— И я…
Вслед за словами — решительный шаг вперед. Вначале вышли те, кто жил в одном отсеке с Янушем, затем весь восемнадцатый блок и, наконец, весь лагерь.
Вперед шагнули тысячи людей, замерли, высоко подняв головы. В их глазах была такая сила, которую не сломить никакой смерти.
Грабнер опешил. От гнева? Или от изумления перед этим неслыханным мужеством?
— На работу! — закричал он. — Команда, вперед, бегом…
В этот день у кухни никто не стоял…
Прошлую ночь Рихтер не слал. Широко открытыми глазами он уставился в темноту. Всюду чудился ему улыбавшийся Мариан. Он почувствовал дух Мариана, когда увидел, как решительно выходили заключенные из строя. Он не сводил глаз с команд, уходивших в тот день на работу. Пленники, выпрямив спины, твердо шагали, словно тайные силы вдохнули в них бодрость.
Он направился в женский лагерь. Уж там-то он отыграется.
Но когда дошел до места, где убил Мариана, задрожал и остановился.
В сером полумраке раннего утра перед ним встала скелетоподобная тень Мариана, и он снова услыхал: «Ты — орудие божье, Юп Рихтер!»
— Каналья, проклятая вонючая свинья. Я уничтожу весь сброд! Всех… — заорал Рихтер и бросился бежать к своей конторке.
В конторке он выхватил из кармана платок и развязал его. Задрожал, увидев деньги, и вдруг вспомнил того, о ком когда-то говорил учитель в школе. О простом парне, по имени Христос.
В следующую ночь было тихо. Янушу пришлось выдержать упорную борьбу с нетерпеливым Генеком. Лежать было тяжело. Все тело отекло и нестерпимо болело. Страшно хотелось пить. Хлеба они. захватили достаточно, а воды не хватило. В горле пересохло, язык и губы распухли. Теперь они поняли, какие муки претерпели Казимир и Тадеуш.
Не было слышно ни звука, и Генек рвался на волю, но Януш хорошо знал, что эсэсовцы прочесывают теперь местность за большим сторожевым поясом. И, только задев самолюбие Генека, ему удалось утихомирить вояку.
— На словах ты герой, а на деле не выдержал даже боли в спине и судорог…
Обидевшийся Генек промолчал несколько часов. Днем, когда послышался шум работы, он опять заговорил о том, что пережил в крематории.
Януш, сцепив зубы, слушал о чудовищных, невероятных преступлениях немцев, но молчал. Он знал, что страшные картины придадут Генеку сил.
Януш пытался думать о Гене. Но сквозь образы, на рисованные его мечтой, прорывались жуткие видения из монотонного рассказа Генека: трупы, мешки волос, лифт, подъемник, печи. И опять трупы, волосы, лифт, подъемник, кран, трупы…
Время от времени они пытались проглотить кусок хлеба, но в пересохшее горло ничего не лезло. Когда снова настал вечер и Бжезинка замолкла, Януш больше не удерживал Генека.
Убедившись, что совсем стемнело, Януш отодвинул крышку. На голову посыпались камни. Было очень неудобно. Януш удивился, как это Казимиру и Тадеушу удалось оставить им ящик без единого камня. Впрочем, теперь он больше не нужен, и они проталкивали осыпавшиеся камни в глубь ящика.
Вскоре беглецы увидели над собой непривычно чистое темное небо с мерцавшими звездами.
Они выбрались из ящика, посмотрели на пламя, вылетавшее из труб крематория, и на темневший вдали лес.
— Пошли! — сказал Генек.
— Сначала надо забросать ящик, — ответил Януш.
— Зачем? Ведь он больше не понадобится.
— Да! Но если его найдут, сразу поймут в чем дело, станет ясно, что мы не смогли уйти далеко, и поиски начнут вновь.
Одну лопату они оставили в ящике, второй Генек забросал убежище, положил ее на плечо, как ружье.
— На случай, если встретим эсэсовцев, — смеясь, пояснил он.
Друзья спустились с насыпи и заторопились уйти из карьера. Шорох камней пугал, как удары грома. Они сняли ботинки и, нагибаясь, пошли к лесу. Острые камни ранили ноги, но беглецы не чувствовали боли. Пот струйками бежал по худым телам, сердца бешено стучали.
Передохнули только у леса.
— Нам нужно идти прямо до речки, затем повернуть налево вдоль нее до мостика, — объяснял Януш. — Мостик охраняют двое немцев. Он километрах в четырех отсюда. Но сначала надо пройти мимо большого сторожевого пояса. Казимир и Тадеуш прошли. Пройдем и мы. Если только не напоремся на один из постов.
— Я пойду вперед, — ответил Генек. — Иди за мной. В этом деле у меня больше опыта. Я не раз охотился за немцами. Кроме того, я вооружен, — постучал он рукой по лопате.
Они поползли. Медленный темп раздражал. Пот заливал лицо. Сердце громко стучало. Казалось, что его стук слышен за километры. Стояла глубокая тишина, не нарушаемая ни треском ветки под лапой кролика, ни шорохом крыльев ночных птиц.
Им показалось, что они ползут уже часы, и Януш спросил:
— Может быть, мы уже давно оставили большой сторожевой пояс позади?
— Тс-с-с… — прервал его Генек.
Они замерли: издали доносилось приглушенное пение.
— Здесь должен быть пост! Пошли дальше, но поглядывай! — добавил он.
Мелодия стала слышней. «У нее чудесные… « — услышали они слова ненавистной освенцимской песенки.
И тут увидели деревянную будку. В ней, освещенные электрической лампой, сидели шесть эсэсовцев в расстегнутых мундирах, с бутылками в руках и пели пьяными голосами.
Янек заметил, как Генек вцепился в лопату.
— Не валяй дурака, — удержал он приятеля.
— Я прыгну в окно и размозжу их вонючие головы, прежде чем они сообразят, что происходит, — проговорил Генек.
— Нет! Ползи вперед, уйдем от будки, — не сдавался Януш.
— Дай мне расправиться с ними. Ну, пожалуйста, разреши убить их. Они поют эту песню, когда перепиваются, — упрашивал Генек, он плакал.
Януш старался успокоить товарища:
— Ты поймаешь их еще десятки, сотни. Школы пьяны, но они так выдресированы, что поднимут стрельбу, едва ты покажешься в окне. Не забудь, мы должны доставить документы Тадеушу и Казимиру. Дай мне лопату, — «потребовал Януш.
Но Генек не отдал своего оружия, хотя, кажется, понял, что надо пока отложить кровавую расплату, о которой мечтал. Беззвучно рыдая, он погрозил кулаком в сторону сторожевого поста.
— Вперед! — приказал Януш.
Они проползли мимо немцев и поняли, что наконец опасность миновала.
Друзья встали во весь рост, обнялись, вдохнули полной грудью чистый воздух, без примеси крематорского чада.
Дальше они пошли почти спокойно. К реке друзья подошли быстрей, чем предполагали. Увидев блеск воды, Януш схватил Генека за руку.
— Осторожно! Стефан говорил, что берег здесь заминирован на случай, если беглецам удастся прорваться через большой сторожевой пояс. Недалеко отсюда есть мостик. Его охраняют два эсэсовца.
Кустарник подходил к самой воде, а река под мостом не глубокая. Здесь быстрое течение и вода сильно шумит.
Мы должны спуститься под мост, вдоль кирпичной кладки, перейти под мостом реку и выйти на другом берегу тоже вдоль стенки моста. Это пустяк. Казимир с Тадеушем тоже шли здесь…
Дорогу Генек знал и сам. Десятки раз они обсуждали план Стефана.
Объясняя, как идти, Януш просто успокаивал себя. Они опять пошли, предусмотрительно держась метрах в двадцати от берега.
И вновь оказалось, что время летит слишком быстро, так как вскоре Генек, идущий впереди, остановился и указал рукой на две светящиеся точки — огоньки сигарет.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34


А-П

П-Я