https://wodolei.ru/catalog/dushevie_kabini/s-nizkim-poddonom/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Какой-нибудь востроглазый Инспектор непременно заметил бы,
что документы поддельные, но там востроглазых было маловато.
Оказалось, что попасть в тюрьму легче легкого. Я даже как-то
приободрился.
Начальник охраны выбранил меня за то, что явился я на день позже
предписанного, и отослал в барак. На обед я опоздал, и, к счастью, было уже
слишком поздно, так что положенной мне униформы я не получил и остался в
собственной хорошей и теплой одежде. Ружья никакого мне не дали, но я
присмотрел более-менее подходящее, слоняясь возле кухни и выпрашивая у
повара хоть что-нибудь поесть. Повар держал свое ружье на крючке за печью.
Его я и украл. Убить из него было нельзя -- оно не обладало для этого
необходимой мощностью. Скорее всего у охранников все ружья были такие. На
этих Фермах нет необходимости убивать людей из ружей: там позволяют голоду,
зиме и отчаянию сделать это.
Всего я насчитал тридцать-- сорок охранников и полтораста заключенных.
Ни один не был одет как следует, по-зимнему; большая часть людей уже крепко
спала, хотя едва начался вечер. Час Четвертый. Я заставил одного молодого
охранника провести меня по всей территории и показать спящих заключенных.
Наконец я их увидел: при слепяще ярком свете они спали в общей большой
комнате, и я уже простился с надеждой на незамедлительное осуществление
своего плана, опасаясь сам попасть под подозрение. Заключенные попрятались в
спальные мешки, скрючившись там, словно младенцы во чреве матери, совершенно
неотличимые друг от друга. Все -- кроме одного: мешок был слишком короток,
чтобы он мог в нем спрятаться; лицо его стало похоже на обтянутый темной
кожей череп, закрытые глаза провалились в глазницы, на голове -- копна
длинных вьющихся волос.
Счастье, которое улыбалось мне в Этвене, теперь поворачивало колесо
Судьбы, и я ощущал, что одним прикосновением могу сейчас перевернуть весь
мир. У меня никогда не было особых талантов, кроме одного: я всегда
чувствовал, когда именно можно тронуть рукой гигантское колесо фортуны,
чтобы знать и действовать. Мне уж было показалось, что я утратил свой дар
провидения -- в этом мне не раз приходилось, к сожалению, убеждаться в
прошлом году в Эренранге -- и он никогда больше не возродится в моей душе. И
ужасно обрадовался, вновь ощутив в себе эту уверенность -- уверенность в
том, что можешь управлять собственной судьбой и удачей даже в тревожное
время, как санями на крутом и опасном спуске.
Поскольку я продолжал слоняться вокруг и всюду совал свой нос,
изображая чересчур любопытного кретина, меня записали в самую позднюю смену
караула; к полуночи все в тюрьме, кроме меня и еще одного охранника, спали.
Я продолжал по-прежнему тупо бродить по комнатам и коридорам, время ют
времени заглядывая в спальню с двумя рядами нар вдоль стен. Я уже все
спланировал и начал готовить душу и тело ко вхождению в дотхе, ибо моих
собственных сил никогда не хватило бы для выполнения задуманного и
необходимо было призвать на помощь силы Тьмы. Незадолго до рассвета я в
очередной раз зашел в спальню и из украденного у повара акустического ружья
выпустил в голову Дженли Аи заряд, чтобы как следует его оглушить, потом
вместе со спальным мешком взвалил его на плечо и потащил в караулку.
-- В чем дело? -- проворчал мой полусонный напарник. -- Оставь ты его в
покое!
-- Да ведь он умер!
-- Как, еще один? О всемогущий Меше, ведь еще и зима-то как следует не
началась... -- Он наклонился, чтобы заглянуть Посланнику в лицо: тот висел у
меня на плече головой вниз, как куль. -- А, это тот, Перверт. Клянусь
Великим Глазом, я не верил гнусным сплетням насчет кархайдцев, пока сам на
него не посмотрел: до чего же мерзкий урод! И ведь целую неделю провалялся
на нарах -- все стонал да вздыхал, я и не думал, что он возьмет и помрет.
Ладно, вынеси его куда-нибудь наружу, пусть до рассвета там полежит. Чего
стоишь, как грузчик с мешком турдов!..
У контрольно-пропускного пункта я остановился; хотя я и был всего лишь
охранником, меня никто не окликнул, когда я вошел внутрь и долго искал -- и
наконец нашел! -- настенную панель со всякими кнопками и выключателями. На
самих выключателях ничего написано не было, однако охранники написали рядом
на стене краткие обозначения, чтобы не особенно утруждать свою память, если
вдруг поднимут по тревоге. Я решил, что "Ог." обозначает
"электроограждение", и повернул выключатель, вырубив электричество по
внешней ограде Фермы. Потом взвалил Аи на плечи и пошел по коридору дальше.
У входных дверей, правда, пришлось объясняться с постовыми. Я старательно
изображал, пыхтя, как мне тяжело в одиночку тащить здоровенного покойника;
сила дотхе во мне уже достигла своего предела, но мне вовсе не хотелось,
чтобы постовые заметили, что мне ничего не стоит вот так нести человека,
который значительно тяжелее меня самого. Я сказал:
-- Заключенный вот. Умер. Велели вытащить на улицу. Куда бы мне его
пристроить?
-- Не знаю. Отнеси подальше. Только смотри под крышу положи, не то его
снегом занесет, а потом весной, как таять начнет, он, глядишь, и всплывет,
да еще вонять будет. Снег так и валит, настоящая педиция.
У нас в Кархайде такой тяжелый, влажный снегопад называется
соув. Но все равно, трудно было придумать для меня лучшую весть.
-- Ладно, так и быть, подальше оттащу, -- сказал я и, свернув со своей
ношей за угол барака, шел все дальше и дальше, пока барак не скрылся из
виду. Тогда я поудобнее взвалил Аи на плечи, повернул на северо-восток и
через несколько сотен метров перебрался через отключенную ограду, перетащил
Аи, снова взвалил его на плечо и двинулся по направлению к реке с такой
скоростью, на какую только был способен. Я еще не успел достаточно далеко
отойти от ограждения, когда позади заверещали свистки и зажглись мощные
прожекторы. Валил достаточно густой снег, и меня самого нельзя было увидеть
даже при ярком свете, однако вряд ли снег успел за считанные минуты скрыть
мои следы. И все же, когда я спустился к реке, они на мой след еще не вышли.
Я двинулся на север по черной земле под густыми деревьями или прямо по воде
там, где землю уже занесло снегом; речка, небольшой, но бурный приток
Исагели, еще не замерзла. Теперь, когда рассвело, видимость стала
значительно лучше, так что я шел очень быстро. Я уже достиг полного дотхе, и
Посланник не казался мне таким уж тяжелым, хотя нести его, длинного и
неуклюжего, было весьма неудобно. Берегом ручья я пробрался в лес, к той
лощине, где были спрятаны сани. На них я взвалил самого Посланника, а вещи
набросал вокруг него, так, что он совсем скрылся в этой куче; а сверху еще и
палатку привязал. Потом переоделся, съел немного особой высококалорийной
пищи, потому что меня уже донимал невыносимый голод, свойственный человеку
при затянувшемся дотхе, и двинулся прямо на север, через лес, по широкой
дороге. Вскоре меня нагнали двое лыжников.
Теперь, когда я был одет и снаряжен как обычный траппер, мне нетрудно
было соврать, что я пытаюсь догнать группу Мавривы, которая ушла на север
еще в последние дни месяца Гренде. Они Мавриву знали и восприняли мою
историю вполне нормально, но в документы все-таки заглянули. Им и в голову
не приходило, что беглецы могут устремиться на север, потому что к северу от
Пулефена ничего нет, кроме леса и льдов; впрочем, возможно, беглецы их
вообще не интересовали. Да и с какой, собственно, стати они должны были бы
их интересовать? Лыжники двинулись дальше и только через час снова проехали
мимо меня, возвращаясь на Ферму. Один из них оказался моим напарником по
ночному дежурству. К счастью, он так и не разглядел тогда моего лица, хотя
оно маячило у него перед носом добрую половину ночи.
Когда они скрылись из виду, я свернул с дороги и весь остаток дня шел в
обратном направлении по лесу и по холмам восточнее Фермы. Наконец я вышел к
ней с восточной стороны, остановившись в той самой укромной лесистой лощине
чуть выше Туруфа, где давно уже припрятал остальное снаряжение. Тащить сани
по покрытой бесконечными складками замерзшей земле было нелегко, тем более
что поклажа значительно превосходила мой собственный вес, однако снег падал
густой, ложась довольно плотным покровом, а я к тому же по-прежнему пребывал
в дотхе. Я вынужден был оставаться в дотхе, постоянно стимулируя себя,
потому что если хоть немного ослабить напряжение, то потом больше ни на что
не будешь годиться. Я никогда раньше не пребывал в дотхе больше часа, но
знал, что некоторые из Стариков способны поддерживать в себе силу дотхе
целый день и еще целую ночь, а порой и более суток, так что прежний опыт
сослужил мне теперь хорошую службу. В состоянии дотхе человек обычно не
испытывает никакого беспокойства, так что единственное, о чем я все-таки
беспокоился, -- это состояние Посланника. Он должен был давно уже очнуться
после того легкого акустического выстрела в голову, однако до сих пор даже
не пошевелился. А у меня не было времени просто наклониться к нему. Неужели
он отличается от нас настолько, что даже легкий акустический шок, вызывающий
в крайнем случае лишь переменный паралич, для него оказался смертельным?
Когда колесо Судьбы поворачивается под твоей рукой, надо быть особенно
осторожным со словами, а я уже дважды назвал его мертвым, да и тащил на
плече так, как тащат мертвое тело. Порой у меня даже возникала мысль, что
через все эти бесконечные холмы и леса я везу в санях мертвеца и что
выпавшая мне удача, как и сама его жизнь, в конце концов потрачена зря. От
таких мыслей я весь покрывался испариной и начинал ругаться и чертыхаться,
тут же сила дотхе уходила из меня, как вода из треснувшего кувшина. Но
все-таки шел дальше; и сила моя меня не подвела: я достиг тайника у подножия
гор, поставил палатку и сделал все, что мог, для Аи -- открыл коробку
сверхпитательных кубиков, большую часть проглотил сам, но и ему влил в рот
немного бульона. Выглядел он так, будто вот-вот умрет от истощения. На руках
и на груди у него были ужасные язвы, которые еще больше воспалились от
прикосновений грубого вонючего спального мешка. Когда я обработал эти
страшные раны, уложил Аи в теплый меховой спальник и замаскировал палатку
так, как лишь зима и дикие края могут спрятать человека, не осталось больше
ничего, что я смог бы еще для него сделать. Наступила уже ночь, но на меня
надвигалась иная тьма -- расплата за самовольное вызволение всех сил и
возможностей своего тела; и тьме этой должен был я доверить теперь и себя, и
его.
Мы спали. Падал снег. Всю ту ночь и день и еще ночь моего тангенсна,
видимо, непрерывно шел снег. То была не какая-нибудь пороша, а настоящий
мощный первый снегопад новой зимы. В конце концов я очнулся и, чуть
приподнявшись, заставил себя выглянуть наружу: палатка наполовину была
засыпана снегом. Солнечные пятна и голубые тени от сугробов чередовались на
белоснежном покрывале, укутавшем землю и все вокруг. Далеко на востоке, в
вышине, висело небольшое серое облачко, смущая ослепительную яркость небес:
дым над вулканом Уденушреке, ближайшим из Огненных Холмов. Вокруг крошечного
горбика палатки лежали снега; холмы, горные вершины, пропасти, склоны -- все
было белым-бело, все было покрыто девственно чистым снежным ковром.
Я медленно восстанавливал силы, испытывая постоянную сильную слабость и
желание спать; но когда все-таки заставлял себя подняться, то непременно
давал Аи немножко питательного бульона; и к вечеру второго дня нашего общего
забытья он очнулся, хотя и не совсем сознавал, что с ним. Он сел, громко
вскрикнув, словно от ужаса, а когда я опустился перед ним на колени,
почему-то стал вырываться изо всех сил, однако такой расход энергии был для
него чрезмерен, и он снова потерял сознание. В ту ночь он без конца бредил
на каком-то абсолютно неведомом мне языке. Очень странно было в темной
неподвижности этих диких гор слушать, как он бормочет слова того языка,
который был для него родным в совсем ином мире. Следующий день оказался еще
труднее: когда я пытался хотя бы покормить его, он, видимо принимая меня за
кого-то из этих мерзавцев с Фермы, приходил в ужас от того, что ему снова
могут дать какой-нибудь наркотик. Он разражался бурными мольбами на жуткой
смеси кархайдского и орготского, жалобно просил: "Не надо!" -- и с
паническим упорством сопротивлялся мне. Это тянулось без конца, а я все еще
пребывал в состоянии танген, по-прежнему ощущая не только физическую, но и
душевную слабость, так что порой был просто не в силах заботиться о нем. В
какой-то момент я подумал, что они не только без конца кололи его
наркотиками, но и давали ему специальные препараты, подавляющие интеллект. И
тогда я решил, что если это так, то лучше бы он умер во время нашего
путешествия через лес, и лучше бы мне никогда больше так. не везло, и
лучше бы меня самого арестовали, когда я бежал из Мишнори, и отправили на
какую-нибудь Ферму, чтобы там я отрабатывал свое проклятое везенье.
Очнувшись ото сна, я заметил, что он глядит прямо на меня, и, видно,
давно.
-- Эстравен? -- изумленно прошептал он.
И тут у меня с души будто камень свалился. Я заверил его, что я -- это
я, немного покормил, уложил поудобнее, и в ту ночь впервые мы оба спали
спокойно.
На следующий день ему стало значительно лучше, он начал нормально есть.
Раны на его теле подживали. Я спросил, откуда они.
-- Не знаю. Мне кажется, это из-за уколов; они все время делали мне
какие-то уколы(
-- Чтобы предотвратить кеммер?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45


А-П

П-Я