https://wodolei.ru/catalog/kuhonnie_moyki/Florentina/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Этот осквернённый монолит был немедленно забракован и отброшен прочь, а мне предложили пять раз повторить и вызубрить наизусть чеканную фразу:"Науку нужно делать чистыми руками!" Я честно признал свою ошибку, но, несмотря на моё раскаяние, Терехов перебросил меня на самую чёрную работу: перетаскивание мешков с монолитами от карьера к балку.Заготовив и упаковав последний монолит, мы забрались в спальные мешки, решительно отвергли вкрадчивое предложение Гены угостить нас селёдкой и заснули мёртвым сном. Ночь прошла спокойно. А утром, в самый разгар спора Гены и Димдимыча о том, кто из них более отрицательный, в балок вошёл океанолог Шахвердов. Он поздравил нас с окончанием зимовки в Антарктиде и велел быстро собираться, поскольку у порога «рычит и бьёт копытами трактор».И мы поехали домой, на «Обь». Димдимыч сбежал от Гены в кабину, к механику-водителю Володе Сенчихину, а Гена, потернв своего извечного оппонента, обрушился на Шахвердова, который вздумал кощунственно оспаривать редкость фамилии Арнаутов.— Смотрите, он даже не покраснел! Сказать такое и не покраснеть может только человек, лишённый моральных устоев! Арнаутов — это звучит гордо! В Одессе есть Арнаутская. А Шахвердовская? Где есть Шахвердовская, спрашиваю тебя? Ну где?Когда наш пёстро разукрашенный балок остановился на барьере у борта «Оби», нас встретили дружными выкриками: «Труппа приехала! Представление!»Под овации публики мы взошли на борт, и Гена, благодушно кивая, говорил:— Спасибо, друзья, спасибо, тронуты до слез. Отзимовали в Антарктиде, на куполе. Тяжёлая была зимовка, скажу вам. Вот спросите Марковича, он подтвердит! Три новеллы Капитан Купри оказался прав: погода изменилась, крупная зыбь взломала льды, сковавшие «Фудзи», и освобождённый из плена ледокол своим ходом ушёл в Кейптаун. Это мы узнали буквально за несколько часов до расставания с Молодёжной. Японцы сообщили, что «Фудзи» уже выбрался на чистую воду и теперь находится вне опасности. Они сердечно поблагодарили Купри и Сенько за неоценимую моральную поддержку и выразили уверенность, что наша славная «Обь» благополучно завершит свою пятнадцатую антарктическую программу.И мы, простившись с Молодёжной, взяли курс на Новолазаревскую.В дни этого перехода я услышал много разных историй, а три из них произвели на меня особое впечатление.
ПОСЛЕДНЯЯ УПРЯЖКА Эту историю мне рассказали ещё в Мирном до того, как я познакомился с Павлом Кононовичем Сенько. А познакомившись, долгое время ждал удобного момента, чтобы расспросить о ней подробнее, узнать, так сказать, из «первоисточника». И не только об этой истории. Павел Кононович — один из старейших и опытнейших полярников, он не раз зимовал на Крайнем Севере и в Антарктиде, руководил экспедициями, и я рассчитывал только его рассказами заполнить целый блокнот. К сожалению, Сенько принадлежал к той категории трудных для корреспондентов людей, которые не желают расставаться со своими воспоминаниями. Не раз пытался я его расшевелить, но всякий раз отступал, унося с собой жалкие крохи добычи.Павел Кононович был участником Первой антарктической экспедиции и участвовал в первом санно-гусеничном походе к Пионерской. Материал — чистое золото! Но мне достался лишь крохотный самородок, трудно различимый без микроскопа: просто Сенько вскользь упомянул, что участники этого похода каждый вечер читали вслух «Двенадцать стульев» и «Золотого телёнка» и что балок, в котором проходило чтение, сотрясался от хохота. Все. От дальнейших расспросов Сенько ушёл, сославшись на дела, — аргумент, против которого невозможно спорить.Зато в другой раз я уж своего не упустил. Речь зашла о собаках, и Павел Кононович припомнил, что в войну на мысе Челюскин, где он зимовал, был пёс по кличке Бандит, потрясающий «медвежатник». На редкость храбрый и ловкий, он был опасным противником для любого медведя. Уже перед смертью, дряхлый и совсем больной, он вдруг услышал медведя и ожил! Всю оставшуюся на каких-нибудь несколько недель постылого существования энергию он вложил в полчаса настоящей жизни: загнал медведя в торосы, убедился, что его пристрелили, и умер…Тогда-то я и напомнил Павлу Кононовичу про историю, услышанную в Мирном, и пригрозил, что если он и теперь будет отнекиваться, то изложу её в том виде, в каком она осталась в фольклоре.И Сенько рассказал.— Это произошло в Мирном, в Пятую экспедицию. Июнь, полярная ночь. На упряжке из девяти собак я вместе с каюром Петей Кольцовым поехал на седьмой километр снимать показания с магнитно-вариационной станции и менять ленту.Перед отъездом Оскар Кричак, начальник отряда аэрологов, предупредил: «Если уверен, что успеешь вернуться до обеда, — поезжай, но если нет, лучше отложи: ожидается резкое ухудшение погоды». Я решил, что успею; но, когда мы приехали на место, оказалось, что после недавней пурги палатку с приборами засыпало. Наверное, следовало, не теряя времени, возвратиться обратно, в риске не было особой необходимости, но мы — век живи, век учись — этого не сделали. Откопали палатку, сняли показания, сменили ленту и только отъехали — началась пурга. И какая! Собаки очень не любят, когда ветер швыряет снег прямо в их морды. И, несмотря на все усилия каюра, начали сворачивать в сторону и сбились с пути. Мы это поняли, когда проскочили одну за другой несколько трещин, которые должны были остаться в стороне от дороги. Короче говоря, мы намертво заблудились. В таких случаях ехать на авось — последнее дело. Мы опрокинули на бок нарты, сбили в кучу собак и стали пережидать пургу.Таков был результат первой ошибки, А вторую допустил Кольцов. Уверенный, что мы быстро вернёмся, он поехал в кожаных штанах. Полярники любят свои кожаные костюмы, в них легко и удобно двигаться, работать, но не отсиживаться в пургу. И через несколько часов Петя признался, что начинает замерзать. Тогда мы отвязали двух самых умных собак, в том числе вожака Казбека, — а вдруг они выведут на дорогу? Но собаки, даже отвязанные, скулили и никуда уходить не хотели. Оставался один выход: уйти самим, Кольцов мог замёрзнуть. И мы, взявшись за руки, пошли, сами не зная куда.Вскоре мы натолкнулись на веху, обрадовались, что теперь уже сориентируемся, но радость тут же сменилась разочарованием: на вехе не было ничего обозначено. Мы вновь двинулись наугад и вместе со снежным надувом свалились с барьера на припай. Если бы не снег, который в данном случае выполнил благородную роль амортизатора, на этом наше путешествие наверняка бы закончилось.В тот день порывы ветра достигали 40-50 метров в секунду.Но не было счастья, да несчастье помогло: оказавшись на припае, мы легко определили направление. Теперь уже все зависело от нас самих, от того, хватит ли сил идти до конца вдоль барьера. И мы пошли направо, теперь уже точно зная, что идём правильно, тем более что скоро стали различать зарницы от ракет, которые непрерывно запускали наши товарищи в Мирном. Не стану рассказывать, как мы брели, поддерживая друг друга, падая и поднимаясь, — каждый, кто бывал в пурге, без труда представит себе эту картину. К утру мы благополучно добрались до мыса Хмары, откуда до ближайшего дома рукой подать… Отлежались, отогрелись, выяснили, что слегка обморозили запястья — варежки оказались коротковаты, но, говоря по правде, отделались счастливо, могло быть и хуже.Потом уже мы узнали, что нас разыскивали две спасательные партии. В первой из них впереди шёл тягач, а по бокам для захвата большей площади — обвязанные верёвками люди. Когда эта партия вернулась ни с чем, на поиски вышел второй тягач. Но за аэродромом он провалился в трещину — к счастью, одной гусеницей. Встречный ветер сбивал с ног, и люди вынуждены были возвратиться в Мирный.Тягач через несколько дней удалось вытащить, а вот собаки погибли. Их так и не нашли, хотя много раз выходили на поиски. Вернулся только один Казбек, и можно было лишь догадываться о том, как он звал за собой упряжку и как та не поверила в своего вожака… Что ж, естественный отбор в действии! После гибели этой упряжки ездовых собак в Антарктиду мы больше не завозили. Отныне собаки на наших станциях — просто друзья человека, безработные, но от этого ничуть не менее любимые…Тут Павел Кононович взглянул на часы — тонкий намёк на то, что, кроме беседы с литератором, у начальника сезонной части экспедиции есть ещё и другие дела.
МОСЬЕ Д'АФОНИН, ИЛИ КАК РУССКИЙ ЛЁТЧИК СТАЛ БЕЛЬГИЙСКИМ ДВОРЯНИНОМ В своё время эта история облетела весь мир, она даже легла в основу сценария кинофильма. Впрочем, и в кинофильме, и в различных публикациях было немало «клюквы». Поэтому, согласившись рассказать мне про эту эпопею, Афонин придирчиво проверял, правильно ли я записываю, а если сам не мог вспомнить точно, так или не так было сделано или сказано, то предупреждал: «Лучше это место опустите, чтобы потом надо мной и над вами не смеялись».Из ныне действующих полярных лётчиков Афонин, кажется, старейший — в полярной авиации он с 1935 года. Впрочем, если уж быть совершенно точным, то в последнее время Владимир Васильевич не летает, а выполняет обязанности РП — руководителя полётов. Маленький, щуплый, с лицом настолько изрезанным морщинами, что не поймёшь, как он ухитряется бриться, Афонин мало похож на людей своей профессии — обычно общительных, энергичных и шумных. Держится он скромно, даже чрезмерно скромно, никогда, как говорится, «не высовывается» и старается быть в тени, понезаметнее. А ведь лётчик он был «божьей милостью», хотя не из «первого эшелона», где блистали Мазурук, Черепичный, Москаленко и другие знаменитые асы, а из второго, менее известного широкой публике, но любимого полярниками, хорошо знавшими, кто делает для них всю «чёрную работу»: зимует вместе с ними, перетаскивает грузы с одной лопнувшей льдины на другую и прочее. Как-то так получилось, что в сенсационных полётах и экспедициях Афонин был вечно вторым, и поэтому шумная слава постоянно обходила его чуточку стороной. Но хотя звезды Героя он и не получил, орденов у него, если не ошибаюсь, семь или восемь, из них четыре за Крайний Север и Антарктиду, а остальные за войну.Рассказами Афонина у меня заполнена целая тетрадь; когда-нибудь я напишу о его полётах в Арктике, о военных эпизодах; но сейчас расскажу о том легендарном у полярников Антарктиды случае, который сделал Афонина и его товарищей кавалерами высоких бельгийских орденов.В Третью антарктическую экспедицию Афонин был вторым пилотом у Виктора Михайловича Перова, замечательного лётчика и прекрасного человека, организатора известных полярных полётов. С ним вместе Афонин налетал много десятков тысяч километров: доставлял грузы на Восток, сбрасывал горючее полярникам ныне законсервированной станции Советская, что на полюсе недоступности, и осуществил беспосадочный перелёт через Южный полюс на американскую станцию Мак-Мердо, где, несмотря на сильный мороз, постоял со снятой шапкой у превращённого в музей домика капитана Скотта.Так вот, в декабре 1958 года в эфире прозвучало: «Всем, всем, всем! Станциям и кораблям в антарктических водах!..» Бельгийская станция Бодуэн извещала Антарктиду, что исчез вылетевший со станции самолёт с четырьмя членами экипажа на борту; попытки разыскать пропавших без вести своими силами не удались, необходима немедленная помощь.— Мы отлично сознавали, — рассказывал Афонин, — что надежда у бельгийцев была только на нас: американцы слишком далеко, у австралийцев самолёты близкого радиуса действия… И мы сообщили, что, как только пурга прекратится, немедленно вылетим. И через несколько часов, когда ветер поутих, мы полностью заправили ИЛ-12, взяли про запас четыре бочки горючего и с огромной перегрузкой полетели. Пришли на Моусон, поспали несколько часов, дозаправились и взяли курс на Бодуэн. Погода отвратительная, видимость ужасная, а у бельгийцев, как на грех, вышел из строя передатчик, не могут дать нам привод. Но Борис Семёнович Бродкин, наш штурман, всё-таки разыскал Бодуэн — первый залог удачи! Сели. Встреча исключительно сердечная, на нас разве что не молились: ведь решалась судьба четырех человек, один из которых — пилот самолёта принц де Линь! Дали нам карту, рассказали о примерном маршруте исчезнувшего самолёта, и мы отправились в поисковый полет. Закончился он неудачей: сплошная облачность, видимость ноль…Вернулись, поспали часа три и ушли во второй полет. Увидели посреди ледника скалу, которая называлась горой Сфинкс (сейчас — гора де Линя), и по ней ориентировались: где-то в этом районе мог потерпеть аварию бельгийский самолёт.Здесь нас ожидали первые находки. В южной части горного массива, неподалёку от Сфинкса, мы нашли штатив от теодолита и несколько полузасыпанных снегом ящиков. Следы людей, видимо, замело. Начали кружиться и вдруг увидели лежащий на крыле маленький спортивный самолёт. Он казался черным комариком на белом фоне. Сесть невозможно: повсюду камни, скальные породы. Пришлось приземлиться в двух километрах. Оставили у ИЛа механика, а сами — Перов, Бродкин и два бельгийца — пошли к месту аварии. По дороге я поскользнулся, сильно ударился об лёд и вернулся обратно. Оказалось, к счастью, так как началась пурга, моё возвращение было как нельзя более кстати. Вдвоём с механиком мы запустили двигатели и начали салютовать ракетами. Гул двигателей и ракеты помогли группе Перова определить обратное направление, и ова, хотя и не без труда, добралась до ИЛа. Товарищи рассказали, что у бельгийского самолёта при вынужденной посадке сломались лыжа и стойка шасси. Из записки, оставленной в самолёте, узнали, что его экипаж отправился к горе Сфинкс.Но горючее у нас было на исходе, пришлось возвращаться для заправки. Зато третий полет начали более осмысленно. На западном склоне Сфинкса мы заметили, как показалось с воздуха, палатку. Но это была не палатка, а парус, установленный на сани: видимо, потерпевшие аварию пытались соорудить буер, но без особого успеха. Здесь же валялись пустые банки из-под консервов, походная аптечка, футляр от хронометра, зубная щётка… На снегу виднелись следы, ведущие к горе Трилинген — «Трехглавая гора».
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53


А-П

П-Я