раковина 20 20 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


В комнате становилось холодновато. Они подсели вплотную к печке, рассеянно прислушиваясь к бульканью чайника. Можно было только догадываться, что происходит снаружи в ночи.
Все Балтийское море кипело и бурлило. Над рифами и скалами взлетали столбы белой пены, буйные валы добегали до самых дюн, перехлестывая через них и унося с собой большие вихрастые кочки.
Одинокая сосна на Рёрхольмене кончила свое существование, зарывшись сучьями в прибрежную гальку. Стройные сильные деревья на мысу упорно сопротивлялись, крепко вцепившись корнями в почву, но ураган переламывал их пополам, прокладывая в самой гуще леса целые просеки. Старые великаны валились с громом на шоссе, обрывая телефонные провода, словно нитки.
Над равниной ветер бушевал с особенной силой. Он валил заборы и сараи, срывал крыши, уносил стога сена, увешивал пучками соломы кусты и свисающие провода. Не один телефонный столб был вырван из промерзшей земли.
Редким лесам вокруг Бредвика грозило полное уничтожение. Сосны валились тысячами, выворачивая длинными корнями большие пласты земли.
В заливе собралась целая флотилия различных судов. Несмотря на то что радио предупредило о шторме заблаговременно, не обошлось без несчастий. Две баржи захлестнуло водой, и они пошли на дно прямо у пристани. Одну моторную шхуну сорвало с причала, унесло в залив и перевернуло.
Оке вздрогнул: стенные часы, купленные дядей Хильдингом для нового дома, пробили двенадцать. В их мелодичном звоне появилось что-то зловещее. Казалось, сама темная ночь с ревом бьется в оконное стекло, силясь разбить его и загасить все огни. Буран затряс дверь – словно кто-то стучался.
– Это хорошая примета – Хильдинг вернется сегодня! – обрадовалась бабушка и принялась ворошить угли, чтобы подогреть остывший чайник.
Снова потянулось мучительное ожидание. И они дождались. Дверь распахнулась, и вошел дядя Хильдинг, щурясь на свет и растирая окоченевшие пальцы.
– А мы было решили, что ты остался в Биркегарда, – сказала бабушка.
– Я не хотел, чтобы вы волновались, – ответил он, швыряя фонарик на полку около печки. – Хорошо еще, что вы свет не гасили. Эта дрянь перестала светить еще раньше, чем я управился с лодкой:
– Значит, лодка цела? – взволнованно спросила бабушка.
– Еле отстоял. Волны так и бесились вокруг нее. Но теперь я затащил ее на сухое место и подложил несколько колод, чтобы она не перевернулась.
Ледяной ветер исхлестал щеки дяди Хильдинга докрасна, брови побелели от инея. Оке даже не верилось, что дядя действительно вернулся невредимым из этого ужасного бурана, который продолжал реветь над мысом с неослабевающей силой.
* * *
Весенний ветер шелестел в деревьях и гонял прошлогодние листья вокруг нагроможденных друг на друга столов на веранде ресторана. Оке стоял и читал старые, пожелтевшие газеты, приколотые на оконных рамах изнутри для защиты от солнца и любопытных взглядов. Дома всю зиму не было газет.
Он чувствовал во всем теле необычайный прилив сил.
Никогда еще весна не казалась ему такой прекрасной. Оке даже и не пытался понять, откуда в нем родилось такое радостное чувство – точно он сбросил с себя старую, испещренную шрамами кожу и на смену ей наросла новая, затянув ноющие ранки упругим покровом.
Вряд ли в этом году приедет много туристов – все жалуются на тяжелые времена… Прежнее детское убеждение Оке, будто туристы – это люди совсем иного рода, стоящие выше всяких забот и огорчений, уже исчезло. Оставался только тот бесспорный факт, что они предпочитали соблюдать известное расстояние между собой и людьми с мозолистыми ладонями.
Эгей! Вот когда можно пройтись по перилам вокруг всей веранды или растянуться во весь рост на диване, на котором через несколько недель будут сидеть с важным видом приезжие!
…Несмотря на кризис, количество туристов почти что не сократилось. Изменились сами туристы. По дорогам катил поток велосипедистов с огромными свертками на багажниках и полным отсутствием каких-либо познаний относительно того, как готовить пищу на свежем воздухе. Часто они забегали к бабушке и просили одолжить ведро или продать картошки. Обычно бабушка отказывалась брать деньги за такую мелочь.
– Только не разжигайте костров на берегу! – предупреждала она и рассказывала о последнем лесном пожаре на Сандэн, когда небо и море осветились красным заревом, которое было видно даже в Нуринге. – Искры от сигнальной ракеты попали на сухой камыш, а потом огонь едва не опустошил весь остров. Да и у нас здесь несколько раз занималось.
Бабушка обращалась к приезжим с материка каким-то смущенным, хлопотливым тоном. Она встречала их с почти наивным чистосердечием, которое раздражало Оке, потому что они слишком редко отвечали тем же.
Нужно ли, например, соблюдать простейшие правила вежливости и здороваться с ними, как с другими путниками, или не обращать на них внимания? Жители туристской гостиницы казались почему-то словно озадаченными, когда он снимал фуражку при встрече.
Однажды вечером, в разгар туристского сезона, Оке встретился с адвокатом, который путешествовал в обществе прыщавого подростка и маленькой аккуратной старушки. Он уже прошел было мимо них, как вдруг старая дама обернулась и обнажила белые вставные зубы в язвительной улыбочке.
– Маленьким мальчикам не мешает быть немножко повежливее, – сказала она, подчеркивая каждое слово и растягивая слога.
Щеки Оке стали такими же красными, как его ободранные, воспаленные коленки. Целую неделю он гнул спину на поросшем сорняком поле, прореживая морковку за харчи и двадцать пять эре в день. Штаны покрылись коркой грязи, левое плечо торчало наружу из рваной рубахи. Ткань перепрела от пота и палящего солнца и не выдержала нагрузки, когда он схватился в драке с Бенгтом.
Пожалуй, он и в самом деле был похож на маленького дикаря, выросшего словно зверек на приволье.
«Сама здоровайся, чертова кукла!» – подумал он и уставился ей прямо в глаза.
В округе постепенно назревало чувство отчужденности и даже вражды к самым богатым отдыхающим. Владельцы летних особняков уже не хотели просто довольствоваться ролью гостей. Нетронутая прелесть дюн и берегов не давала им покоя. Им во что бы то ни стало загорелось разделить на участки весь лес по берегу залива Скальвикен и забрать себе самые красивые места.
«Посторонним вход воспрещается!» – кричали унизительные черные надписи. Как раз посреди маленькой тропки, извивавшейся вдоль Страндосен, такое объявление вывесил адвокат. Тропа вела на луг, где Оке всегда собирал цветы для бабушки. Однажды он до того разозлился, что выдернул столб с объявлением и бросил его на землю.
– Это еще зачем? – произнес вдруг девичий голос на певучем диалекте жителей Висбю.
Смущенный и озадаченный, Оке обернулся и увидел смотрящие прямо на него синие глаза, затененные густыми ресницами. Они напоминали фиалки, которые девочка держала в своей тонкой красивой руке.
– Не на месте стоит! – ответил Оке хмуро, чтобы скрыть смущение.
Девочка опустила глаза на кончик ноги, которым рисовала что-то на песке:
– Как тебя зовут?
– Оке, Оке Андерссон, – и можешь ябедничать сколько хочешь!
– Почему? Если столб и в самом деле стоял на вашей земле, то папа и этот участок купит.
Оке ощутил тайное злорадство. Пусть адвокат Бергман считается правой рукой «готландского короля», все равно ему никогда не завладеть даже самым маленьким клочком нурингского берега. Этот берег свободен с незапамятных времен.
– Это не наша земля, но ни один человек не может купить того, что принадлежит всей общине.
Девочка мягко убрала со лба несколько шелковистых прядей и улыбнулась; на ее щеках появились круглые ямочки. Она казалась такой же хрупкой и по-весеннему прелестной, как лесные фиалки.
– А меня зовут Карин… Не будем ссориться из-за этого объявления.
Оке хотел было сказать, что все улажено, но растерянно промолчал. Его снова охватило такое чувство, будто вокруг все запело, словно самый воздух звенел чистым серебряным звоном.
– Каа-риии!
Скрипучий старческий голос, донесшийся со стороны особняка, вернул его к действительности; господская девочка исчезла легкой бабочкой в кустах.
Вскоре они случайно встретились еще раз. Девочка приветливо кивнула Оке, а он залился краской до самых корней волос. Он успел уже сочинить страшные опасности, приключения и подвиги, наградой за которые служила в его мечтах ее ясная, приветливая улыбка.
Вот – жаркое пламя охватило лес по всему берегу и наступает на дом адвоката. Оке прорывается сквозь огонь и дым и спасает всю семью.
Его фантазия воскресила даже самого разбойника Гот-берга. Туманной ночью Оке увозит с острова Сандэн королеву своей мечты. Рыжебородый пират со страшными ругательствами бросается в погоню. Но они прибегли к той же хитрости, какую придумали бежавшие от Готберга слуга и служанка. Услышав яростные удары весел преследующей лодки, они перестали грести и затаили дыхание, и разбойник пронесся мимо в густом тумане.
Каким-то совершенно непонятным образом Гюнвор очень скоро проведала о сокровенных мечтах Оке. Она без конца дразнила его. А однажды, когда они купались вместе в Скальвикен, принялась петь:
– Адвока-ти-шко, адвока-ти-шко!
Ее глаза озорно поблескивали. Оке принялся брызгать водой, пока не заставил ее выскочить на берег. Гюнвор давно уже рассталась со своими золотыми косичками ради модной мальчишеской стрижки. Соленая вода сбегала по прямым волосам на загорелые плечи и грудь, где уже намечались небольшие бугорки.
Оке впервые обратил внимание на округлость ее бедер и плавную гибкость движений. Неуклюжий, угловатый товарищ его игр, привыкший драться не хуже Бенгта и сопутствовать мальчикам в самых опасных походах и проделках, явно перерастал их, готовясь сделать прыжок в мир взрослых.
Бенгта страшно раздражало появившееся у сестры снисходительное отношение к мальчикам. Он принялся скакать вокруг нее и передразнивать вкрадчивый, скрипучий голос Мёрка:
– Хе, Гюнвор-то уже поспевает!
– Гюнвор поспевает! – подхватил Оке.
Гюнвор мучительно покраснела и швырнула в них горстью мокрого песка:
– Заткнитесь, сопляки! Вы еще даже и не понимаете, о чем говорит этот старый шут.
Оке разом смолк, пораженный справедливостью ее замечания. Он и в самом деле не понимал, что имел в виду Мерк своими загадочными словами, на которые бабушка и Фина Лагг отвечали когда смехом, а когда недовольным ворчаньем.
…В начале нового учебного года Оке несколько раз поглядывал на парту Гюнвор, удивляясь, почему там сидит другая девочка. Ему как-то трудно было привыкнуть к тому, что она кончила школу, да и он сам уже учится последний год.
Их дружба с Бенгтом стала крепче, чем когда-либо. Друзья по-прежнему делили завтраки под рябиной, хотя почти успели забыть причину этой привычки. Теперь их не беспокоило, что кто-нибудь посмеется над их незатейливыми припасами.
Бенгт стал общепризнанным главарем школьников. Смелый и ловкий, он никому не уступал в драке, но стремился в то же время во всем быть справедливым. Может быть, именно это качество, такое редкое в первом бойце школы, привело к тому, что на зеленой полянке около флагштока реже можно было видеть разбитые носы, а нескончаемые схватки между классами стали не такими острыми.
Тренировка команды игроков в пэрк к состязаниям будущего года с бредвикской школой была в разгаре, давая выход кипучей энергии ребят. Немного сутулящийся, переросший всех остальных на полголовы, Бенгт не спускал глаз с летящего со свистом мяча. Его сильный отрывистый удар не оставлял ни у кого сомнения в том, кто будет лучшим в школьной команде. При каждом удачном ударе его хмурое лицо освещалось теплой улыбкой.
Оке страшно переживал, что на спортивной площадке на его долю слишком редко выпадала одобрительная улыбка Бенгта. Зато на занятиях он был в числе лучших. Наука давалась ему легко, и у него всегда оставалось время на озорство. Особенно трудно было Оке сдерживать свою деятельную натуру во время длинной утренней молитвы. Как-то раз он осторожно скрутил трубочку из тетрадного листа, наполнил ее мусором из карандашной точилки и дунул. Затылок стоявшего впереди мальчика разом почернел и покрылся мелкими стружками.
– Оке, выйди вперед! – сурово приказал Русен, прервав молитву.
Он взял в руки страшный ореховый прут и принялся перекатывать его между ладонями.
– Не ожидал я от тебя такой глупости. Становись вон там! Это будет твоим местом во время утренней и послеобеденной молитвы на всю неделю.
Оке спасся от прута, но зато ему пришлось стоять на карауле в углу около свернутых карт… Вся школа фыркала и гримасничала, глядя на его маково-красное лицо. Он гримасничал в ответ, однако быть поставленным в угол оказалось хуже, чем отведать орехового прута, и Оке ходил надутый до самого конца занятий.
В тонком солнечном лучике, протянувшемся от окна, играли веселые пылинки. Орган заиграл вступление к послеобеденной молитве, и на душе стало легче. Первые строчки псалма, которым заканчивались занятия, были просты и искренни, словно взятые из печальной народной песни:
Вот день еще пришел к концу
И не вернется вновь…
Оке вдруг захотелось остановить полет времени и остаться в детстве, остаться в своей неказистой школе с ее сквозняками, задержать золотые дни ранней осени…
* * *
Жесткие стебли осоки нехотя покачивались под льющим с серого неба дождем. Около Рёруддена мелькал в море штормовой фонарь. Оке поднял воротник пальто и быстро зашагал в противоположную сторону. Он чувствовал слабость в ногах и легкую испарину после недавней простуды. Впрочем, ему всегда становилось жарко от волнения, когда он отправлялся на поиски трофеев, выброшенных на берег волнами.
Внезапно налетевший восточный шторм сбросил в море часть груза с палубы двух финских пароходов и облагодетельствовал нурингское побережье досками и крепежным лесом, который предназначался для английской шахты.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39


А-П

П-Я