Установка сантехники магазин Wodolei 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Моим амулетом был кулон. Никто не видел его. Никогда. Если в школе приходилось принимать душ или переодеваться, я обматывала его изолентой. Девчонки смеялись надо мной. Они меня не любили, поскольку я была не такая, как все. У меня не было отца, и матери моих одноклассников недолюбливали мою мать — она была вдова с некоторым количеством денег, вдруг она станет соблазнять их мужей? Их дочери интуитивно заразились этой неприязнью. Когда моя красота сделалась несомненной, они стали относиться ко мне еще хуже, хотя и мальчишки не питали ко мне особой привязанности: я не была покорной, униженной или сломленной и не восхищалась ими. В общем, я была слишком красивой, чтобы быть привлекательной.
Не знаю, как и почему я оказалась на шоссе у пивной в ту ночь. Нетерпение, голод. Когда тот парень подцепил меня, я была польщена и очарована. У него были ярко-голубые глаза, светлые волосы и машина с ручным управлением. Он сказал, что мы поедем в кино, потом в придорожное кафе и на танцы. Но вместо этого он съехал с дороги и остановил машину под раскидистыми и влажными древовидными папоротниками.
Что такое секс, я тоже знала. Мы все знали. Нам объяснили это на уроках, а потом велели выкинуть из головы до поры. Парень же объяснил мне своими руками и губами, что секс — вовсе не то, что следует выкидывать из головы. Я вся трепетала, но тут почувствовала, как камень пульсирует у меня меж грудей. Я была так зачарована его биением, что уже не замечала, что делает со мной парень, ощущения смешались, и средоточием их был кристалл у меня на груди. А потом мой первый любовник уложил меня на спину и попытался мною овладеть, но когда у него не получилось проникнуть в меня легко, он стал действовать силой. Не то чтобы я пыталась помешать ему, но меня будто грубо порвали, как платье. Кровь кипела. Он научил меня целоваться, от поцелуя кровь приливала к самой коже. Его шея оказалась в дюйме от моих губ. Все произошло так естественно — я приникла губами к его плоти, и мои зубы пронзили его вену. Когда он закричал, я решила, что это от боли. Он держал меня за руку, сдавив мою кисть так, что она превратилась в сплошной черный синяк, а другой рукой вцепился в сиденье, на котором мы лежали, и рвал ногтями его обивку. Он кричал: «О Боже! О Боже!». Потом он перестал кричать. Его тело еще подергивалось, но в конце концов прекратилось и это.
Я пресытилась, навалилась апатия. Только пролежав рядом с ним полчаса, я поняла, что он умер. Я слишком увлеклась, как вы сами понимаете. Тогда я еще не знала.
Кровоточить я прекратила в те же четырнадцать лет, когда мое тело, наконец, признало, что я уже больше не человек.
— Есть ли какая-то причина, по которой ты не станешь убивать меня? — спросила я у Джейса Винсента.
— Есть очень веская причина, чтобы убить.
Я не видела его. Мои глаза еще не восстановились после солнца, хотя темные очки все же помогали. Хорошо, что он позволил мне не снимать их, по крайней мере, не удерживал меня. Мои чулки остались целы, потому что современное волокно не рвется и не дает ползти петлям. Но рваные дорожки остались на моих длинных бледных ногах, на руках. Мне требовалось время, чтобы восстановиться после солнца. Вряд ли это имеет какое-то значение, если Джейс намерен убить меня, однако он не собирался убивать меня, по крайней мере — сразу. Он хотел узнать правду — или думал, что хочет. Он желал утолить свою жажду мести, переломить мне хребет и смотреть, как я буду корчиться в муках, потому что считал меня развратницей, которая убила его брата из-за денег или ради удовольствия. И в определенном смысле он был прав.
— Можно воды? — спросила я у него спустя какое-то время. Джейс не ответил. Я не настаивала более, но он схватил меня за запястье и потащил на кухню. Я упала на пол рядом с сифоном. Пальцы были как ватные, я не смогла нажать кнопку, чтобы набрать воды, и он сделал это за меня.
— Что с тобой творится?
— А на что это похоже?
— На то, что ты выделываешься.
Я выпила воды, желудок едва не изверг ее обратно, но обошлось.
— Может быть, я просто испугалась тебя.
— Не просто. Тут что-то еще.
— У меня фотофобия. Я не могу долго оставаться на солнце.
— Я знаю, что такое фотофобия. У тебя не те симптомы.
Забавно. Я рассмеялась. Джейс встряхнул меня, поставил на ноги и прислонил к стене, слегка поддерживая.
— Теперь рассказывай, что ты сделала с Сэндом, Фотофобелла.
Зрение немного восстановились, теперь я могла сфокусировать зрачки на его золотом горле. Это так просто. Сделай же это!
Не могу.
Но почему?
— Говорю же, Сэнд заболел. Я пыталась…
— …отвезти его в больницу. Ну да. Что с ним стряслось? Подхватил от тебя какую-то заразу?
Сквозь штору я могла видеть апельсиновое дерево за окном.
— Дай мне прилечь. Я все расскажу тебе.
Я не понимала, что делаю — голова кружилась, я все еще была полуслепой. Инстинкт по-прежнему требовал бежать, но днем у меня было не так много путей к отступлению. И все же когда Джейс развернул меня и отпустил, я бездумно подчинилась инстинкту.
Теперь уже я не могла действовать ни внезапно, ни быстро. Я просто оттолкнулась от него и побрела прочь из кухни, вверх по лестнице, сквозь кинжалы лучей, пробивающихся в щели между шторами. Джейс ничего не делал, чтобы помешать мне, хотя я молчала. Когда я упала на четвереньки, он не попытался поднять меня. У меня был только один путь — я ввалилась в спальню и нажала кнопку, запирая за собой дверь. Джейс позволил мне и это — только ради того, чтобы доказать, что все напрасно.
Я лежала на постели, в оцепенении, без единой мысли в голове и пыталась отдышаться, когда услышала его мягкие шаги — они были слышны, когда Джейс сам хотел, чтобы его услышали. Потом он уперся плечом в дверь спальни — не человек, а бронзовая машина, не знающая жалости. Электронный замок зашипел, механизм замкнуло, и дверь с треском подалась.
— Просто, чтобы ты знала, — сказал Джейс.
Я так устала. Может быть, сказать ему правду? Я убила твоего брата, потому что мне нужна была его кровь. Он был так красив. Я никак не могла насытиться им, я выпила его почти досуха, и сердце его остановилось, потому что он слишком любил то, что я делала с ним.
— Не думаю, что мы сдвинемся с мертвой точки, — сказала я.
— Не думай.
— Потому что я скажу тебе правду, но ты не поверишь моим словам.
— Я вполне могу поверить, что Сэнд работал на старикашку по имени Трим и, возможно, раскопал о тебе нечто такое, чего ты не стремилась обнародовать. Наверное, у тебя неплохо получается готовить сэндвичи с цианидом.
— Если б это было так, разве я сказала бы тебе?
— Тебе придется, — произнес он с издевкой. — Ты сама знаешь, Джезабель, что висишь на волоске. Не знаю, на что ты там подсела, но тебе явно надо принять какой-то дряни, иначе тебя начнет ломать. И когда ломка будет в разгаре, ты скажешь мне все.
Я почувствовала, что губы мои растянулись в идиотской ухмылке. Да, можно надеяться, что мое состояние достаточно напоминает симптомы наркотической зависимости, чтобы убедить даже Джейса, чей брат когда-то вопил и катался по полу от мескадриновой ломки.
— Значит, рано или поздно я признаюсь тебе, что убила Сэнда — и вот тогда ты меня и прикончишь.
— Не волнуйся, — сказал он. — Ты же верующая. Я позволю тебе сперва помолиться.
— Ты очень добр, — проговорила я. Но он уже повернулся, чтобы уходить. — А ты не думаешь, что наркотик припрятан у меня здесь, в спальне?
Он вновь повернулся ко мне.
— Если у тебя здесь есть заначка, — произнес он своим выверенным голосом, — ты употребишь ее, и таким образом я о ней узнаю. Тогда я переверну здесь все вверх дном, найду ее, и мы подождем, пока тебе вновь не понадобится доза, — он шагнул через порог сорванной с петель двери и добавил: — С другой стороны, насколько я помню, у тебя, как у запасливой наркоманки, в холодильнике хранится запас зелья, уже готового к употреблению.
Тихо. Главное — не выдать себя. Не шелохнуться. Не сказать ни слова.
Пять минут спустя из кухни до меня донесся звон и треск, а затем гулкое бульканье сточной трубы, глотающей фруктовый сок, который изничтожал Джейс. И когда разбился стеклянный контейнер, мне тоже было слышно. В отличие от стекол в дверях и окнах или посуды, контейнер был одноразовый. Он разбился вдребезги, и красный «эликсир жизни» разлился по полу среди осколков стекла. Потом он засохнет на полу огромным алым пятном. Кровавым пятном.
— Скажи «прощай»! — крикнул мне снизу Джейс.
И я сказала «прощай».
Мне не хватает… мне нужно… Во мне все болит — суставы, живот, язык, лимфоузлы на шее, глаза. Солнце высушило меня, и я не могу восполнить потерю. Я умираю… Нет. Еще нет.
Я лежала в постели. Солнце скрылось. Куда уходит день?Какое-то время назад Джейс спустился на шоссе к своей машине, принес сумку с готовыми обедами и разогрел один из них в старой микроволновке матери. Мне он тоже принес тарелку с каким-то месивом и, с разнообразными словечками, какими увещевают капризных детей, пытался заставить меня поесть. Он убрал тарелку, лишь когда я поставила его в известность, что будет, если он этого не сделает. Он предлагал мне и вина. Вина, которое, как он заботливо сообщил, приглушит на время режущую боль у меня в животе. Джейс издевался надо мной нежно и настоятельно, и все же садизм не доставлял ему удовольствия, он просто использовал издевательства, как дыбу, чтобы вырвать из меня признание.
Через два часа после заката, высоко в холмах, в звездном шторме ночи раздался первый волчий вой. Когда я услышала волков, меня всю затрясло. Я, словно в агонии, застонала вслух, не имея сил сдержаться, боль и жажда заставляли меня метаться в постели. Там, снаружи, выли все волки мира, звали меня: «Иди, иди же к нам, чего ты ждешь?».
Вскоре Джейс снова возник на пороге — темный на фоне тьмы, искра звездой тлела у его губ.
— Прелестные у тебя сигаретки, — сказал он.
Белый дым вился у его лица, я чувствовала запах табака с примесью гашиша. Он прошел к окну мимо зеркала, отдернул штору и нажал кнопку. Ворвавшись в распахнутое окно, волчьи голоса заполнили мою спальню, комната стала звонкой и искрящейся, словно покрылась сверкающим инеем.
Джейс смотрел на меня.
— Тебе нравится этот звук?
— Да.
Он обошел кровать и предложил мне сигарету.
— Нет, — я отвернулась.
— Ай-яй-яй, — покачал он головой. — Дорогая, тебе ведь нехорошо. Очень больно?
— Ты знаешь, что да.
— А ты помолись немножко, — сказал он и снова ушел.
Почему я не могу преодолеть эту невидимую преграду и овладеть им?
Волчий вой отдалялся, затихал. Там, снаружи, были холмы, манящие, притягательные, и четыре тысячи неоновых огней в небесах.
Может быть, Джейс заснет. Рано или поздно сон одолеет его. Мой мучитель спокоен и уверен в себе, он думает, что сломил меня.
Аура дома чуть изменилась от холодного дыхания юной ночи. Призрак моей матери сидел в своей спальне и смотрел в окно. Сломанные качели и выбитая дверь уныло покачивались на сквозняке.
Режущее лезвие ворочалось у меня в животе, точно плод во чреве, но потом я поплыла куда-то прочь, где уже не было боли. У меня начались сладкие видения — или это был сон…
…о том, как к западу отсюда, ближе к Монтиба, на черных от ночи лугах пасется олененок. И как пролагают пути через пастбища взрослые, тяжелые олени — в темноте они кажутся белыми, как мел…
Куда бегут волки, что охотятся в холмах? Куда они бегут, когда их никто не видит? Назад во времени, в ту эру, когда здесь еще жила прежняя цивилизация? Туда, где стройные колонны поддерживают кровли, резные и тонкие, как лед, а урны еще пусты…
Во сне я бежала на запад. Десять миль. Была почти полночь, судя по положению колец и спиралей на небе, что лишь кажутся неподвижными. Нет, это планета вращается, а звезды остаются неподвижны. Нельзя верить своим глазам.
Там, во сне, был овраг, чьи очертания и устланные палой листвой склоны навсегда врезались в мою память. Время от времени ветер шелестит сухой листвой, будто газетами, ниже струится ручеек, и вода в нем черна. Я неслышно крадусь среди теней, вниз по склону, я чую во сне стадо ланей, как всегда чуяла — будто тепло в ночи.
На дне оврага, там, где у воды растут эвкалипты, я вижу их. Они — словно дочь фараона и ее прислужницы из старой сказки. Самцов поблизости нет, брачный сезон давно миновал. Узкая головка приподнимается, ушки, будто скрученные листья, встают торчком — лань прислушивается. Она прелестна — точеное тело, хрупкие ножки. Все они — будто фарфоровые фигурки.
Я подхожу ближе, и еще несколько ланей поднимают головы. Камень мягко сияет у меня на груди, и я люблю этих ланей, я иду меж ними. Когда мне было четырнадцать-пятнадцать лет и я еще только училась охотиться, меня до глубины души поразило, что можно вот так идти прямо среди стада и выбирать ту, которая утолит мою жажду. Словно драгоценное вино в амфоре плоти. Когда пьешь оленью кровь, это не то, что с людьми, тут невозможно использовать плотское влечение как приманку и болеутоляющее. Инстинкт велит им бежать со всех ног прочь от меня, и лишь единственная из стада, та, которую я избрала своей жертвой, не услышит его голос. Если они умирали — то от шока или потери крови. Поначалу я была невоздержанна и неосторожна и порой случайно убивала их, потом научилась не убивать без необходимости. В ночь, когда умерла Касси, я ошиблась, выбрав себе в жертвы ослабленную лань. Бедняжка умерла у меня на руках, словно последний вздох Касси с шипением покинул ее холодное тело и обрек на гибель всех нас — лань, Сэнда, меня.
Вот она — та, кто утолит мою жажду.
Она тут же следует за мной, бесшумно ступая по мягкому мху у воды. Сперва она идет доверчиво и покорно. В реальности я бы чувствовала предвкушение, голод и щемящую жалость. Во сне мои руки и ноги налиты свинцом. У меня еле хватает сил, чтобы добрести до опушки и упасть у корней эвкалипта. Лань идет за мной.
В ярде от меня ее инстинкты воспротивились. Она внезапно понимает, что идет за волчицей. Лань вскидывает голову, бьет крошечным копытцем, как будто она на привязи. Она чует смерть, но бежать не может.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20


А-П

П-Я