https://wodolei.ru/catalog/mebel/rakoviny_s_tumboy/60/ 

новые научные статьи: пассионарно-этническое описание русских и других народов мира,   действующие идеологии России, Украины, США и ЕС,   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн  
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


- О, - произнесла Шарлотта, залезая под одеяло - это становится страшным.
- Конечно. Ведь это написал папа, - ответила Эмили.
- Что, будет очень страшно? - спросила Шарлотта, натягивая одеяло до подбородка.
- Ты в носках?. - спросил Марти. У Шарлотты мерзли ноги, и она обычно надевала на ночь носки.
- Носки? - спросила она. - Да. А что? Марти наклонился вперед и, понизив голос до шепота, сказал:
- Эта сказка будет продолжаться до самого Рождества, и вы еще не раз напугаетесь до смерти. И он скорчил страшную гримасу. Шарлотта натянула одеяло до носа. Эмили хихикнула и потребовала:
- Папа, давай дальше.
Откуда-то сверху, от самого солнца,
Несется серебряный звон колокольцев.
Зигзагами мчится оленья упряжка,
Как будто летать разучились, бедняжки,
И правит санями, насколько мне видна,
Возница ужасно зловещего вида:
Вместо улыбки - оскаленный рот,
Если он - Санта, то Санта не тот.
Слышится хохот, и гогот, и вой,
Он машет руками, он брызжет слюной
И, в довершенье всего беспорядка,
Мелко трясется, как будто в припадке.
(Если приметы вам встретятся эти,
Срочно звоните в полицию, дети!)
- О, Боже, - выдохнула Шарлотта, натянув одеяло почти до глаз. Она говорила, что не любит страшных историй, однако, если в сказке не было ничего пугающего, она первая же и жаловалась на это.
- Итак, кто же это? - спросила Эмили. - Кто же все-таки связал Санта-Клауса, ограбил его и укатил в его санках?
Прячась под маскою доброго брата,
Близнец Санта-Клауса едет к ребятам.
Этот мошенник и злобный проказник
Хочет испортить рождественский праздник,
Мамы, смотрите, чтоб к вам не проник
Доброго Санты ужасный двойник.
Крепче заприте и выход, и вход
И не забудьте заткнуть дымоход.
- У-ух! - вскрикнула Шарлотта и с головой скрылась под одеялом. Эмили спросила:
- Почему двойник Санта-Клауса такой злой?
- У него, наверное, было трудное детство, - ответил Марти.
- А может, это у него врожденное? - проговорила Шарлотта из-под одеяла.
- Разве люди могут рождаться плохими? - удивилась Эмили. И, не дожидаясь ответа Марти, она ответила:
- Да, конечно же, могут. Некоторые ведь рождаются хорошими, как ты и мама, поэтому кто-то должен рождаться плохим.
Марти упивался реакцией девочек на его стихи. Как писатель, Марти собирал и записывал слова девочек, ритм их речи, выражения. Он берег эти записи до того дня, когда они ему могут понадобиться для какой-нибудь сцены в романе. Он предполагал, что использовать своих, детей в корыстных целях было не очень этично, но ничего не мог с собой поделать. Его первоочередным долгом отца было сохранить все это в памяти, потому что он знал, что наступит время и эти воспоминания будут тем единственным, что у него останется от их детства, а он хотел помнить все, до мельчайших подробностей.. Очень четко. Хорошее и плохое. Простые моменты и важные события. Он не хотел растерять ни одной детали, так как все было очень дорого ему.
Эмили спросила;
- У двойника Санта-Клауса есть имя?
- Да, - ответил Марти. - У него есть имя, но вам придется подождать до следующего раза, чтобы узнать его. А на сегодня хватит.
Шарлотта высунула голову из-под одеяла и вместе с Эмили стала просить Марти повторить первую часть сказки, как он и надеялся. Даже после второго прочтения девочки еще не смогут угомониться и заснуть. Они попросят его почитать в третий раз, и он согласится, так как знает, что к этому времени они уже будут знать текст наизусть и вскоре успокоятся. Позже, к концу третьего чтения, они либо будут уже крепко спать, либо будут настолько сонными, что вот-вот заснут.
Начав читать сказку сначала, Марти услышал, как Пейдж повернулась и пошла к лестнице. Она будет ждать его в гостиной. В камине, скорее всего, будут потрескивать поленья, а на столе стоять бутылка красного вина и какая-нибудь снедь, и они, уютно устроившись на софе, будут делиться друг с другом событиями дня.
Каждые пять минут этого вечернего времени, сейчас и позже, для Марти интереснее любого кругосветного путешествия. Он был неисправимым домоседом. Прелести семейного очага прельщали его больше загадочных песков Египта, блеска Парижа и тайн Дальнего Востока, вместе взятых.
Подмигнув девочкам и вновь начав чтение сказки, он на какое-то время забыл, что случилось с ним днем в его кабинете и о том, что на святость и нерушимость его жилища кто-то покушался.
* * *
В "Блу лайф лаундж" на стул рядом с киллером опускается женщина. Она не так красива, как танцовщица, но достаточно привлекательна для его целей. На неи рыжие джинсы и плотно облегающая тело красная майка. Он принял бы ее за очередную посетительницу, если бы не знал этот тип женщин - низкопробная Венера с задатками врожденного бухгалтера.
Они ведут беседу, наклонившись друг к другу, чтобы перекричать оркестр. Вскоре их головы почти смыкаются. Ее зовут Хитер, или она сама себя так называет. У нее холодное мятное дыхание.
Хитер становится смелее, убедившись в том, что он не из отдела полиции по борьбе с проституцией. Она знает, что ему нужно, у нее есть то, что ему нужно, и она дает ему понять, что товар есть, дело за покупателем.
Хитер сообщает ему, что через дорогу от "Блу лайф лаундж" есть мотель, где можно снять номер на условиях почасовой оплаты. Его это не удивляет, он знает, что законы страсти и экономики так же непреложны, как и законы природы.
Она надевает дубленую куртку, и они выходят в холодную ночь. Ее прохладное мятное дыхание на звенящем морозе превращается в пар. Они проходят автостоянку и пересекают дорогу, держась за руки, как влюбленные школьники.
Когда он получит от нее то, что хочет, и это не утолит его жаркой страсти, Хитер узнает ту эмоциональную схему, которая хорошо знакома киллеру: желание приводит к крушению надежды, это, в свою очередь, вызывает гнев, гнев перерастет в ненависть, а ненависть породит насилие, которое иногда успокаивает.
Небо - сплошной массив чистого хрусталя. Деревья голы и сухи. Конец ноября. Траурно завывает ветер, проносясь через огромные пространства прерий по пути в город. А насилие иногда успокаивает.
Позже, еще не раз удовлетворив с Хитер свою похоть, он сделал передышку. Только сейчас он заметил убогость номера, в котором находился. Эта убогость была невыносимым напоминанием о его пустой и беспорядочной жизни. Его сиюминутное желание удовлетворено, но его стремление к другим радостям жизни, к жизни, наполненной целью и значением, неистребимо.
Теперь наглая молодая женщина, на которой он до сих пор лежит, кажется ему безобразной и даже омерзительной. Одно воспоминание о близости с ней теперь заставляет его содрогнуться. Она не может и сможет дать ему то, в чем он нуждается. Находясь на задворках жизни, продавая свое тело, она сама является парией, и поэтому для него она раздражающий символ его собственного отчуждения.
Сильный удар кулаком в лицо застал ее врасплох. Удар буквально оглушил ее, и она обмякла, почти потеряв сознание. Схватив ее за горло и приложив всю имеющуюся у него силу, он душит ее.
Их борьба безмолвна. Последовавшее за ударом сильное сжатие горла и сокращение потока крови в мозг через сонную артерию делает сопротивление невозможным.
Он волнуется, чтобы не наделать шума и не привлечь внимания постояльцев мотеля. Но минимум шума необходим ему еще и потому, что тихое убийство более персонально и интимно, оно приносит ему большее удовлетворение.
Она умирает так беззвучно, что это напоминает ему фильмы о природе, в которых пауки и богомолы убивают своих самцов после первого и единственного акта совокупления, и все это делается в полном молчании, бей единого звука как со стороны нападающего, так и со стороны жертвы. Смерть Хитер ознаменована хладнокровным расчетливым и торжественным ритуалом, сходным с традиционным варварством этих насекомых.
Несколькими минутами позже он принял душ, оделся, вышел из мотеля, пересек улицу и у "Блу лайф лаундж", сел в свою машину. Ему нужно работать. Его послали в Канзас-Сити не для того, чтобы убить проститутку по имени Хитер. Она нужна была ему для того, чтобы расслабиться. Теперь его ждут другие жертвы, и он может уделить им достаточно внимания.
* * *
В кабинете Марти, освещенном настольной лампой, у письменного стола стояла Пейдж и слушала диктофон с записанными на него двумя непонятными словами, которые ее муж произносил голосом, модулирующим от грустного шепота до гневного ворчания.
Через две минуты она больше не могла вынести этого. Голос мужа был одновременно знакомым и чужим, что было еще хуже, чем если бы она вообще его не узнала.
Она выключила диктофон.
Вспомнив, что в правой руке у нее бокал с красным вином, она сделала слишком большой глоток. Это было хорошее калифорнийское каберне, заслуживающее того, чтобы его потягивали потихоньку, смакуя, но Пейдж вдруг стал больше интересовать эффект от вина, а не его вкус.
Стоя по другую сторону стола, Марти сказал:
- Это будет продолжаться еще пять минут. Всего семь минут. После того, как это произошло, я просмотрел свою медицинскую карту. - И Марти показал - в сторону книжных полок.
Пейдж не желала слушать, что он собирался ей сказать. Не хотела думать о существовании, какой-либо серьезной болезни.
Она была уверена, что не сможет вынести потери любимого человека. Ее отношение ко всему этому было особым, так как она была детским психологом, занимающимся частной практикой и проводящим бесплатные занятия в группах психологического здоровья детей. Она проконсультировала не один десяток детей, как справиться с горем и продолжать жить после смерти дорогого им человека.
Марти обогнул письменный стол и, подойдя к Пейдж с пустым стаканом в руке, сказал:
- Провалы памяти могут означать симптомы нескольких заболеваний. Это может быть ранней стадией болезни Алцхаймера. Думаю, однако, что ее можно сразу исключить. Дело в том, что если у меня в тридцать три года болезнь Алцхаймера, то я, выходит, самый молодой за последнее десятилетие пациент.
Он поставил бокал на стол и, подойдя к окну, стал через щели в ставнях рассматривать ночную улицу.
Пейдж ошеломило то, каким он вдруг стал уязвимым и незащищенным. Почти двухметрового роста, весом в девяносто килограммов, всегда добродушный и жизнерадостный, Марти был для нее образцом стабильности, сравнимым разве что с незыблемостью гор и океанов. Сейчас же он был хрупким, как тонкое оконное стекло.
Стоя спиной к Пейдж, все еще глядя в окно, он произнес:
- Это могло быть следствием небольшого инсульта.
- Нет, - произнесла Пейдж.
- Но, скорее всего, причиной может быть опухоль мозга.
Пейдж подняла свой бокал. Он был пуст. Она и не заметила, как выпила все вино. Небольшой провал памяти у нее самой.
Поставив бокал на письменный стол рядом с ненавистным диктофоном, она подошла к Марти и обняла его за плечи.
Когда он повернулся, Пейдж поцеловала его легко, мимолетно; потом положила ему на грудь голову и крепко сжала его в своих объятиях. Марти тоже обнял ее за талию. Это он научил Пейдж таким нежностям, и с годами она поняла, что они так же необходимы для здоровой полноценной жизни, как еда, питье, сон.
Когда Пейдж припомнила, что он систематически проверяет замки на окнах и даже застала его за этим занятием, она своим хмурым видом и двумя словами "ну, же?" настояла на том, чтобы он от нее ничего не скрывал. Теперь она жалела, что услышала правду.
Пейдж подняла глаза и встретилась с Марти взглядом. Все еще обнимая его, она сказала:
- Может быть, ты попусту волнуешься.
- Нет, вряд ли. Это неспроста.
- Я имею в виду, ничего такого, что может быть связано со здоровьем.
Он печально улыбнулся.
- Хорошо иметь дома психолога. Это успокаивает.
- Может быть, это как-то связано с психикой.
- Не очень-то утешительно знать, что ты просто шизик.
- Ты не шизик, у тебя стресс.
- О да, конечно же, стресс. Любимая болезнь двадцатого века, вожделенная мечта бездельников, предоставляющих ложные справки о своей нетрудоспособности, уважительная причина для политиков, пытающихся объяснить, почему их застали в мотеле вдрызг пьяными в компании с голыми девицами школьного возраста...
Пейдж выпустила его из своих объятий и в гневе отвернулась. Она злилась не конкретно на Марти, а скорее на Бога или судьбу или на еще какие-то силы, которые вот так, вдруг, принесли бурные потоки в плавно и размеренно текущую реку их жизни.
Она пошла было к письменному столу за своим бокалом, но вспомнила, что он пуст, и снова повернулась к Марти.
- Ну, хорошо... если отбросить тот случай с болезнью Шарлотты... признайся, ведь у тебя бывали стрессы. Может быть, ты просто неспокойный человек. В последнее время у тебя возникали какие-то затруднительные обстоятельства, тебя что-то гнетет?
- Меня? Что-то гнетет? - удивленно спросил он.
- Тебя поджимают сроки со сдачей последней книги?
- У меня впереди еще три месяца, а мне, я думаю, понадобится всего месяц, чтобы закончить ее.
- Все эти ожидания большого успеха, начала новой карьеры. Ведь твой издатель, литературный агент и прочие заинтересованные лица смотрят теперь на тебя совсем другими глазами.
Два его последних романа недавно были переизданы, правда в мягкой обложке, и попали в список бестселлеров газеты "Нью-Йорк тайме", на восемь недель каждый. У него еще не было бестселлера в твердой суперобложке, но это обязательно должно случиться с выходом его нового романа в январе.
Внезапный повышенный спрос на его книги радовал его, но не очень. Конечно, Марти мечтал о большой аудитории, о большем количестве читателей. Но он был убежден, что нельзя штамповать книги в угоду спросу, ведь так его романы могут потерять присущую им оригинальность и свежесть. Опасаясь этого, он в последнее время стал относиться к своей работе еще щепетильнее, хотя и знал, что и так суровее его самого критика не найти. Ведь он, прежде чем сдать рукопись, перечитывал каждую ее страницу по двадцать, а то и по тридцать раз.
- И потом еще этот журнал "Пипл", - продолжала Пейдж.
- Это на меня никак не повлияло. С ним уже давно покончено.
Несколько недель тому назад им нанес визит корреспондент этого журнала. Двумя днями позже пришел фотограф и десять часов кряду занимался съемкой. Марти не возражал. Он оставался самим собой. Ему нравились они, им нравился он, хотя поначалу он отчаянно этому сопротивлялся и отвечал решительным отказом на просьбы своего редактора попозировать фотографу.
Установив столь теплые и дружеские отношения с коллективом журнала, Марти не сомневался, что статья будет хвалебной. Но даже хорошая реклама заставляла его иногда чувствовать себя не в своей тарелке. Для Марти были важны сами книги, а не те, кто их писал. Он не хотел быть, как он сам говорил, "Мадонной детективного жанра, позирующим в библиотеке в чем мать родила со змеей в зубах. И все это лишь для того, чтобы привлечь внимание публики и поднять спрос на мои книги".
- С этим еще далеко не покончено, - возразила Пейдж. Номер журнала "Пипл" со статьей о Марти попадет на газетные прилавки не раньше понедельника. - Я знаю, ты волнуешься.
Он вздохнул.
- Я не хочу быть...
- "Мадонной со змеей в зубах..." Знаю, знаю, дорогой. Просто я хочу сказать, что ты волнуешься, но не отдаешь себе в этом отчета.
- Может ли простой стресс выбить у человека память на целых семь минут?
- Конечно может. Почему же нет? Уверена, что и доктор скажет то же самое.
Марти, похоже, сомневался. Пейдж вновь вернулась в его объятия.
- У нас все было так хорошо в последнее время. Даже слишком хорошо. Можно было бы быть посуевернее на этот счет. Но мы работали в поте лица, мы заслужили все это. Все будет хорошо. Слышишь?
- Я слышу тебя, - произнес Марти, прижимая ее к себе.
- Все будет хорошо, - повторяла она. - Все будет хорошо.
* * *
Время после полуночи,
На обширных просторах земли, в глубине, вдали от дороги расположились большие особняки. Вдоль улиц, как часовые на страже, стоят, наблюдая за преуспевающими обитателями особняков, огромные вековые деревья. Ощетинившись голыми обугленными ветками, похожими на антенны, они будто собирают информацию о потенциальной опасности, которая может угрожать благополучию тех, кто спит за кирпичными и каменными стенами этих домов.
Киллер паркует машину за углом дома, где его ждет работа. Остаток пути он идет, тихо напевая жизнерадостную мелодию собственного сочинения. Он ведет себя так, будто уже ступал по этим тротуарам, по крайней мере, десять тысяч раз.
Когда человек ведет себя осторожно, это обязательно замечают, а заметив, поднимают тревогу. Если же он ведет себя уверенно, не привлекая к себе внимания, его считают лояльным и безобидным, а позже и вовсе забывают о нем.
Дует холодный северо-западный ветер.
Безлунная ночь.
Чуткая и бдительная сова монотонно повторяет один-единственный звук, похожий на вопрос.
Кирпичный особняк с белыми колоннами построен в георгианском стиле и обнесен железным забором с острыми кольями на концах.
Ворота для транспорта открыты и, похоже, стоят открытыми уже много лет. Паранойя не приживается в Канзас-Сити с его размеренной непокойной жизнью.
Уверенной походкой киллер подходит к галерее у парадного входа, поднимается по лестнице, и ненадолго останавливается у двери, чтобы расстегнуть молнию на маленьком нагрудном кармане своей кожаной куртки. Из кармана он достает ключ.
До этого момента он понятия не имеет о том, что у него в кармане ключ. Он не знает, кто дал ему этот ключ, но сразу соображает, что ему с ним делать. С ним уже случалось такое.
Ключ с легкостью входит в добротный и крепко сидящий в двери замок.
Он открывает дверь, ведущую в темный коридор, переступает порог и оказывается в теплом доме. Вытащив ключ из замка, он тихо прикрывает за собой дверь.
Убрав ключ, он принимается за освещенную панель сигнализации, находящуюся рядом с дверью. У него ровно шестьдесят секунд для того, чтобы набрать правильный код и снять сигнализацию. Иначе здесь вскоре будут полицейские. Он помнит шестизначное число и вовремя набирает код.
Из потайного кармана своей куртки он достает другой предмет. На этот раз это пара суперкомпактных очков ночного видения, которые производят только для военных и не продаются частным лицам. Они во много раз усиливают даже самое скупое освещение, и он сможет передвигаться по темным комнатам так уверенно, как если бы они были ярко освещены.
Поднимаясь по лестнице, он вытаскивает из большой кобуры, висящей на плече под курткой, пистолет "Хеклер-Кох". В его нестандартном магазине восемнадцать патронов.
Глушитель находится в небольшом кармане кобуры. Киллер вытаскивает его и спокойно прикрепляет к дулу пистолета. Он гарантирует от восьми до двенадцати относительно тихих выстрелов и, к сожалению, износится раньше, чем киллер успеет разрядить всю обойму, не разбудив при этом остальных домочадцев и соседей.
Восьми выстрелов будет более чем достаточно.
Дом очень большой, и все десять комнат второго этажа выходят в холл, но ему не приходится разыскивать свои жертвы. Он знает план второго этажа так же хорошо, как и план всего города.
В темных очках все имеет зеленоватый оттенок, а белые предметы излучают какой-то таинственный внутренний свет. Он чувствует себя отважным героем какого-нибудь научно-популярного фильма, проникающим в другое измерение или на другую планету, которая идентична нашей, но отличается немногими, но очень важными моментами.
Киллер открывает дверь в большую спальню и входит. Подходит к огромной кровати с витиеватой головной спинкой в георгианском стиле.
Под блестящим зеленоватым одеялом лежат два человека, мужчина и женщина лет сорока. Муж лежит на спине и храпит. По его лицу нетрудно догадаться, что он первоочередная мишень. Женщина лежит на своей половине, уткнувшись лицом в подушку. Киллер делает заключение, что она вторая по значимости жертва.
Он подставляет дуло своего пистолета к горлу мужа. Прикосновение холодной стали будит мужчину, и он таращит на киллера широко раскрытые от изумления глаза.
Киллер спускает курок. Прострелив мужчине горло, он поднимает пистолет дулом вверх и делает два выстрела в упор в лицо мужчине. Звук выстрела напоминает слабое шипение кобры.
Он подходит к кровати с другой стороны, ступая бесшумно по плюшевому ковру.
Две пули, выпущенные в левый открытый висок жены, завершают работу. Она уже никогда не проснется.
Он какое-то время стоит у кровати, наслаждаясь ни с чем не сравнимой трогательностью момента. Быть рядом с кем-то в момент смерти - значит проникнуть в одну из самых сокровеннейших тайн, которую когда-либо суждено познать человеку. Ведь обычно к смертному одру человека допускают только близких родственников и любимых друзей. Только они присутствуют при том, как умирающий испускает последнее дыхание. Вот почему киллеру удается подняться над серостью и убогостью своего существования только в момент совершения убийства. Ведь в этом случае он удостаивается чести постичь самую великую из всех существующих тайн - тайну смерти, которая важнее и значительнее тайны рождения. В эти бесценные незабываемые минуты, когда души его жертв покидают этот мир, он устанавливает с ними такие отношения, которые моментально перечеркивают его отчуждение и дают ему возможность почувствовать себя вовлеченным в общее дело, нужным, любимым.
И хотя он незнаком со своими жертвами, в данном случае он не знает даже их имен, сопереживание бывает таким мучительным, что он плачет. Сегодня ночью, однако, он полностью контролирует свои эмоции. Не желая так быстро разрывать установившуюся между ними связь, он нежно гладит левую щеку женщины, не запачканную кровью и все еще теплую. Обогнув кровать, он подходит к мертвому мужчине и потихоньку сжимает его плечо, как бы говоря: "Прощай, старина, прощай".
Ему интересно, кем они были и почему должны были умереть.
Прощайте!
Он спускается вниз, меряя шагами таинственный зеленый дом с зелеными тенями и сверкающими зелеными предметами. В коридоре он останавливается, отворачивает глушитель и прячет все в кобуру.
Он осторожно снимает очки. Без темных линз, он с некой таинственной планеты, где ненадолго сроднился с другими человеческими существами, попадает в наш мир, в котором старается быть своим, но так и остается одиноким чужаком.
Покидая дом, киллер не запирает, а просто закрывает за собой дверь. Он не стирает отпечатки своих пальцев с медных ручек. Его не беспокоят такие мелочи.
В галерее свистит холодный ветер.
Ветер гонит по дороге сухие шелестящие листья.
Деревья-стражи, похоже, заснули на своем посту. Киллер уверен, что никто не следит за ним из этих пустых черных окон домов, тянущихся вдоль улицы. Замолкло даже вопросительное уханье совы.
Все еще под впечатлением своих переживаний, он теперь уже не напевает свою мелодию.
Он едет в мотель, ощущая на себе всю тяжесть гнетущей его изоляции. Он чувствует себя изолированным от всех. Парией. Степным волком.
В своем номере он снимает с плеча кобуру и кладет ее на столик рядом с кроватью. Пистолет все еще лежит в кожаном кармане кобуры. Какое-то время он смотрит на оружие.
В ванной комнате он достает из несессера ножницы, садится на крышку унитаза и кропотливо уничтожает две фальшивые кредитные карточки, которыми он пользовался, находясь на задании. Утром он покинет Канзас-Сити, уже под другим именем, а по дороге в аэропорт на расстояние в несколько миль раскидает кусочки этих карточек.
Он возвращается к прикроватному столику.
Смотрит на пистолет.
Закончив работу, он должен был уничтожить оружие, разобрав его на множество мелких кусочков. Он также должен был разбросать эти кусочки на большое расстояние. Скажем, ствол бросить в водосток, половину рамы - в ручей, другую половину - еще куда-нибудь, пока от пистолета ничего не останется. Это была обычная процедура, поэтому он недоумевал, почему же он проигнорировал ее на этот раз.
Он чувствует за собой небольшой грешок за то, что отошел от обычной процедуры, но не думает выйти из мотеля для того, чтобы уничтожить оружие. Более того, кроме чувства вины, в нем зреют бунтарские настроения.
Он раздевается и ложится в постель. Выключает настольную лампу и лежит, рассматривая тени на потолке.
Спать ему не хочется. Его ум не знает покоя, а мысли перескакивают с одного предмета на другой с такой быстротой, что его гиперактивное ментальное состояние Моментально переходит в физическое волнение. Он начинает метаться, хвататься за простыни, поправлять одеяла, подушки.
А по шоссе без отдыха мчатся тяжелые рейсовые грузовики. Пение шин, ворчание моторов, шум брызг из-под колес сливаются в один монотонный звук, который обычно успокаивает. Он часто засыпал под эту музыку большой дороги.
Сегодня вечером, однако, с ним происходит что-то странное. По непонятным ему причинам этот знакомый звук напоминает не колыбельную, а песню сирен. И он ничего не может с этим поделать.
Он встает и подходит к окну, не включая свет. Перед ним открывается заросший склон холма с простирающимся над ним монолитом неба.
Он смотрит на транспорт, идущий на запад.
1 2 3 4 5
Загрузка...
научные статьи:   закон пассионарности и закон завоевания этносазакон о последствиях любой катастрофы,   идеальная школа,   сколько стоит доллар,   доступно о деньгах  


загрузка...

А-П

П-Я