– Вот, возьмите, – сказал я, протягивая руку. Она посмотрела на руку, потом на меня.– Что это?– Пятьдесят баксов сдачи. Я работал пять дней. Вы мне дали сотню.– Оставьте себе, – сказала она.– Прекратите дуться и возьмите деньги, черт вас возьми.Она бросила на меня взгляд, забрала деньги и небрежно сунула их в свою маленькую черную сумочку.Явились сэндвичи с ветчиной, такие же тонкие и черствые и такие же невкусные, какими я запомнил куриные. А чай был хорош, немножко пах апельсином. Мне он понравился. Она отпила свой, но понравился ли он ей, сказать не могу. * * * Когда мы поели, я помог ей одеть пальто, расплатился, и мы вышли на холоднющую улицу. Снег идти перестал.– Хотите добраться побыстрее? – спросил я у нее.– Я могу и пройтись, здесь недалеко...– Холодно. Моя машина стоит как раз кварталом ниже. Пойдемте.Пожав плечами и уткнув лицо в черный меховой воротник, она подстроилась к моему шагу.Я помог ей усесться, занял место водителя и включил мотор.– У меня есть печка, – сообщил я, включая ее.– Прекрасно, – заметила она равнодушно.– Куда едем?– Ист-Честнат, – и назвала адрес. Я двинулся.– А кто тот парень, что отвечал по телефону, когда я сегодня звонил?– Это Алонсо.– А кто этот Алонсо?– Он художник.– А что он рисует?Она ответила мне словно ребенку:– Картины.– Какого рода?– Опыты в динамической симметрии, если вам это нужно знать.– А где он живет?– Со мной.– А-а... * * * Уже стемнело, но передние фары освещали дорогу, ловя снежные вихри; справа, немного впереди, шли, взявшись за руки, двое мужчин. Это было не диво для Тауер Тауна. Точно так же, как проживание Мэри Энн с неким парнем по имени Алонсо. Это разочаровало меня, но не удивило; в этом районе было весьма обычно видеть на почтовом ящике два имени – одно мужское, другое женское. Неженатые пары были неотъемлемой частью Тауер Тауна, так же, как и разговоры о свободной любви и феминизме. Женщинам в Тауер Тауне нравилось сохранять свою индивидуальность, свою независимость и как следствие – собственные фамилии.Через полчаса мы были на месте. Мэри Энн собралась выходить.– Я вас провожу, – сказал я.Она взглянула на меня, задумавшись. Потом пожала плечами.Я вышел из машины и пошел за ней следом по Дорожке к обветшалому четырехэтажному красному зданию. Вход был с переулка; мы поднялись по выкрашенной в красный цвет лестнице. Красный цвет мог быть и политическим символом, но в то же время символизировать тот факт, что, поднимаясь по этой скрипучей лестнице, свою жизнь держишь в руке точно так же, как эти непрочные перила.Мы вошли в маленькую кухоньку, в которой были стол, одноконфорочная масляная плита, стул, раковина с какой-то грязной посудой и шкафчик; холодильника не было. Стены голые, покрытые желтой штукатуркой, потрескавшиеся, местами с отвалившимися кусками. Она положила пальто и берет на стол и спросила:– Хотите чаю?– Конечно, – ответил я.– Снимайте пальто и подождите немного, – сказала она без выражения, заполняя в раковине медный чайник странной формы.Я положил свое пальто поверх ее.– Пройдите и познакомьтесь с Алонсо, – предложила она.«Пропади он пропадом», – подумал я и пошел знакомиться с Алонсо.Он сидел посреди комнаты на полу и что-то курил. Комната была слабо освещена. По запаху горячего ладана я сообразил, что это сигарета с марихуаной. Он был блондином небольшого роста, около двадцати лет, одет в ярко-красный свитер и брюки из грубого бархата. Казалось, на мой приход он не обратил никакого внимания.Комната была большая, с высоким потолком и дневным освещением, но меблировка скудная: матрас, покрытый кучей одеял; у одной стены комодик, выглядевший здесь одиноким и неуместным, как будто он забрел сюда случайно, с улицы. Стены были увешаны ошарашивающими модернистскими картинами: кричащие цвета и искривленные формы обозначали звук и ярость. Так или иначе, от них было больно глазам.– Это все вы нарисовали? – спросил я его.– Да, я.– Вот у этой есть название? – спросил я, указывая на холст, где красное не сочеталось с зеленым и синим.– Конечно. Это «Равнодушие людей друг к другу».– Интересно, как вы пришли к такому решению? Он с усмешкой глянул на меня глазами цвета сажи.– Так же, как появляются все мои названия.– Как же?Он пожал плечами.– Когда я заканчиваю работу, я вешаю ее так и сяк или просто держу перевернутой до тех пор, пока что-нибудь не блеснет в голове. И тогда я даю ей название.– Перевернули и назвали?!– Можно и так сказать.– Я понял, что вы и есть Алонсо.Он встал, улыбаясь.– Вы обо мне слышали?– Мэри Энн о вас упоминала.– А-а... – сказал он, слегка разочарованно. – По телефону сегодня я с вами говорил, верно?– Именно так.Он затянулся марихуаной, задержав в себе дым, потом заговорил, и было полное впечатление, что он говорит, тужась в уборной.– Полагаю, вы ждете, когда я уберусь отсюда...Махнув обеими руками, он бросил сигарету на пол и растоптал ее. Потом прошел в угол комнаты, где была брошена старая бархатная куртка, надел ее и оставил меня наедине с картинами.Довольно скоро вошла Мэри Энн с двумя чашками. Она всучила мне их и прошла через комнату дальше в темноту через дверной проем без двери. Я растерянно стоял, балансируя с чашками чая, пока, наконец, не поставил их на верх комодика и, стоя, не отхлебнул из своей чашки.Мэри Энн вернулась в волочащемся по полу черном кимоно с красными и белыми цветами, перевязанном на талии черным кушаком. При ходьбе полы кимоно распахивались, открывая взору ослепительную белизну ног. Положив руки на бедра, она спросила:– Как вам понравился Алонсо?– Намного больше, чем его картины, – ответил я. Она с трудом удержалась от улыбки, а потом сказала:– А я считаю, что они хорошие.– В самом деле?Тут она не сдержала смех.– Ну, не совсем так. Пойдемте.Я пошел за ней через дверной проем, который, когда она зажгла наверху свет, превратился в маленький холл с ванной по правую руку и входом в другую комнату впереди, куда она меня и провела.Это была комната поменьше первой, но достаточно большая для кровати с балдахином. Стены были задрапированы голубыми батиками, потолок тоже. На фоне темно-голубых стен выделялись два столика – ночной и туалетный с круглым зеркалом. На ночном столике стояла маленькая цилиндрическая лампа в стиле арт-деко, и это было единственное освещение в комнате. А единственное окно было выкрашено снаружи чернотой ночи.– Вы и Алонсо не делите... – Я поискал вежливое слово.– Спальню? – улыбнулась она. – Нет. Почему мы должны ее делить?Я пожал плечами.– Вы живете вместе.– Снимаем мы вместе, – кивнула она. – Но на этом все и кончается.Я опустился на край кровати и тут же быстро вскочил, но она потянула меня за руку, приказывая снова сесть, и сама села рядом, усмехаясь.– Бедный мальчик, – сказала она. – Вы в замешательстве...– Всего-навсего никак не разберусь с Тауер Тауном, так я думаю.– Алонсо любит парней.– Хотите сказать, что он голубой.– Ну да.– О! И вы просто платите пополам за квартиру, и все?– Совершенно верно. Эта милая большая квартира – студия. И мы объединились, чтобы ее оплачивать...– А почему с Алонсо?– Мы – друзья. Он и актер, и художник. Мы вместе играли в «Дерзких играх». Знаете... такая маленькая театральная труппа.– А-а...– Еще чая хотите?– Нет. Нет, благодарю.Она взяла у меня чашку и вышла, волоча подол и еще больше сверкая белой кожей.Я оглядел комнату. В изголовье под пологом висела бледная электрическая луна с человеческим лицом. Она была выключена.Мэри Энн вернулась в комнату, села рядом.– А вы тоже это зелье курите? – спросил я, указав жестом на другую комнату.– Марихуану? Нет. Я даже не пью. Я выросла в порядочном доме; мы такого рода вещей и близко не видали, и я никогда этим не интересовалась, только один раз попробовала.– Но вы позволяете ему этим заниматься?– Алонсо не пьет.– Я имею в виду – курить марихуану.– Да, я не возражаю. Алонсо не наркоман, как вы думаете. Он курит изредка, для расслабления. Когда рисует или перед тем, как идет... в общем, поискать себе «подружку».– И он... приводит приятелей сюда?– Иногда. Но обязательно говорит мне, если собирается привести. Я могу оставаться в своей комнате и учить тексты, если я задействована в пьесе, или просто-напросто читать, или спать.– И вас не беспокоит то, что делается за стеной?– С какой стати?У меня не было ответа на этот вопрос.– Живи своей собственной жизнью – вот девиз, принятый здесь, – объяснила она. – Живи, а не только существуй.– Сейчас многие люди и простое существование находят достаточно трудным. Она молчала.– Приятно было побывать в вашей спальне, – продолжал я. – Вы красивая девушка, и это кимоно красивое, и чай вы приготовили вкусный. Но я по-прежнему не собираюсь больше разыскивать вашего брата.Я ожидал, что при этих словах она на меня набросится с кулаками, но этого не случилось.– Я понимаю, – сказала она довольно холодно.– Тогда зачем вы меня сюда привели?Она наконец немного рассердилась, но только чуть-чуть.– Не подкупить вас, если вы так думаете. В городе масса других детективов...– Это правда, и некоторые более крупные агентства могут искать вашего брата по всей стране, если вы дадите для этого «бабки».– Я психологически связана с братом.– Что?– Мой психиатр говорит, что большинство проблем у меня связано с тем, что я из близнецов. Я чувствую свое несовершенство из-за того, что потеряла брата.– Вы ходите к психиатру?– Да.– И он говорит, что вы чувствуете свое несовершенство из-за того, что вам недостает брата?– Нет. Это я так сказала. Он же говорит, что большинство моих проблем связано с тем, что я из близнецов.– Каких проблем?Она пожала плечами.– Он не сказал.– А почему вы к нему ходите?– Алонсо посоветовал.– Почему?– Он думает, что я стану лучше как актриса, если вступлю в контакт со своим примитивным подсознанием.– Это теория Алонсо, не психиатра?– Да.– И сколько стоит психиатр?– Немало.– И все-таки, сколько?– Пять долларов в час.Я как на угли сел: пять долларов за час! Я для нее снизил срою ставку с двенадцати долларов в день до десяти – ради нее, потому что мне было жалко страдающую молодую актрису, пытающуюся устроиться в большом городе, – и за пять дней прочесал все Гувервилли и эту проклятую Северную Кларк-стрит с ее ночлежками, а она платит пять долларов за час какому-то шарлатану с Мичиган-авеню!Она сказала:– А почему вы так разъярились из-за этого?– Из-за чего?– Что я хожу к психиатру. Почему вы из-за этого так вышли из себя?– Только потому, что на ночь глядя насмотрелся на тьму-тьмущую небритых лиц, вот и все.– Не понимаю.– Люди продают яблоки на перекрестках и Бога благодарят, если заработают доллар в день, а вы пять баксов пускаете на ветер из-за какой-то чепухи.– Это жестоко.– Возможно. В конце концов, это ваши пять баксов. Можете делать с ними, что хотите.Она ничего не ответила, разглядывая свои руки, сложенные на коленях.– Выступая на радио, вы, похоже, хорошие «бабки» делаете, – добавил я.– Неплохие, – согласилась она. – И я могу еще попросить денег из дома, если будет нужно.Мы посидели некоторое время молча. Я сказал:– В самом деле, не мое это дело, что вам делать со своими деньгами. Парни, торгующие яблоками на перекрестках, – это не ваша вина... И ваши пять баксов не решат проблемы. Забудьте, что я вам наговорил. Как я уже сказал, я увидел слишком много небритых лиц, пока бродил по Гувервиллям, разыскивая вашего брата.– Думаете, что я живу одними пустяками, ведь так?– Я не знаю. Мне Тауер Таун не нужен. Вся эта свободная любовь, о которой вы тут толкуете, кажется мне не очень правильной.Она, поддразнивая, улыбнулась.– Вы охотнее за нее заплатите, не правда ли? Я тоже улыбнулся – против желания.– Я не это имел в виду.Она поцеловала меня. Долгим поцелуем, и, между прочим, очень сладким. Губы у нее были нежные. Теплые. Губная помада возбуждала.– Ты вкуснее, чем засахаренные яблоки, – сказал я.– Возьми еще кусочек, – ответила она, и я поцеловал ее, а мой язык скользнул в ее рот, что, казалось, ее удивило, но понравилось – она проделала то же самое с моим ртом.Кимоно соскользнуло с ее плеч, а мои руки – на ее прохладное, белоснежное тело. Оно было нежным, – как и ее губы, – но в то же время мускулистым, почти как у танцовщицы. Груди у нее были небольшие (но приятно заполнили ладони) с маленькими девичьими сосками и ободком вокруг размером с монету. * * * Не без моей помощи и не переставая целоваться, она раздела меня, и мы оказались под балдахином. Мы лежали, целуясь и лаская друг друга, а потом, когда я уже собирался ее взять, она остановила меня:– Подожди.– Ты хочешь, чтобы я что-нибудь переменил? – спросил я. У меня был припасен презерватив.– Нет, – ответила она, выбираясь из постели, и выключила на туалетном столике лампу. Она вышла в ванную и вернулась с полотенцем, постелила его на кровать и, устроившись на нем, с завораживающей улыбкой дотянулась и включила электрическую луну.Я старался войти в нее нежно, но это было трудно: она была маленькой и тесной.– Тебе не больно?– Нет, – ответила она, целуя меня, похожая на призрачного ангела.И я прошел путь до конца.Это продолжалось всего несколько минут, но каких удивительных! И когда она кончила, то застонала, и в стоне были и боль, и наслаждение; я кончил минутой позже, выйдя и выпустив все на полотенце, на котором она лежала.– Не надо было, – сказала она грустно, коснувшись моего лица. – Тебе надо было остаться во мне. Приподнявшись, я посмотрел на нее.– Я подумал, что ты хотела, чтобы я....– Нет, это не для этого...Она свернула полотенце и выбралась из постели; она не хотела, но я увидел: полотенце запачкалось кровью.Я лежал на спине, ожидая, когда она вернется.«У нее как раз то самое время», – подумал я.И только теперь вдруг сообразил.Вскоре она вернулась в мои объятия.Я поглядел на нее, она все еще улыбалась так же загадочно.– Ты была девственницей, – уточнил я.– Кто это сказал?– Я говорю. Ты была девственницей!– Это имеет какое-нибудь значение?Я ласково ее отодвинул и сел.– Конечно, имеет, – сказал я. Она тоже села.– Что тебя так разволновало?– У меня никогда не было...– Вот почему я тебе и не говорила.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46