https://wodolei.ru/catalog/rakoviny/keramika/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Вместе с цесаревичем за стартом корабля-носителя будут наблюдать министр связи Французской Республики Дешантен и его итальянский коллега синьор Монтальи. Если запуск пройдет согласно намеченному плану, то послезавтра его высочество вылетит в Ташкент, а оттуда – в Бухару, где будет принят эмиром Абдуррахманом...
Интересующихся современными достижениями спутниковой связи мы отсылаем к четвертой странице нашей газеты, где своим мнением поделятся один из виднейших российских ракетчиков г-н Абдрашитов и представитель Священного Синода отец Гурий (Слепян). Для остальных же читателей напоминаем, что запуск нового спутника улучшит телефонную и элефонную связь с европейскими странами, в том числе не входящими в Римский Союз. Хотя Британия и страны социалистического блока не входят в 'Великое Кольцо', однако теперь связь с ними будет осуществляться не по кабелям, а непосредственно между орбитальными ретрансляторами'.

Рига, 19 сентября 1979 года, среда.
Сергей Щербаков

Странно, но выспаться мне удалось преотлично. Может, оттого, что за окнами с приходом сумерек наступила тишина, такая, что казалось – уши заткнуты ватой. Не то что в Питере или тем паче Москве, где даже за полночь по улицам снуют дорогие авто, нагло гудя клаксонами, и лучи фар заглядывают в окна, будто зеваки. Все же есть своя прелесть в провинции. Над Елизаветинской стояла свинцовая влажная мгла, сусальное золото лип в парке тускнело и осыпалось. Я глядел в раскрытое окно, пока не замерз; потом нырнул под невесомое теплое одеяло и тут же провалился в сон.
Поднял меня звонок элефона. Я машинально похлопал по столику, пытаясь найти и удавить будильник, потом вспомнил, что сам же заказал разбудить меня в восемь утра, рассчитывая, что на новом месте так и так не высплюсь. Просчитался: надо было дать себе еще хоть полчаса.
Поднявшись, умывшись и приведя себя в порядок, я вышел из гостиницы. Портье вежливо кивнул, когда я сдал ключ от номера. Все равно ничего ценного я бы не рискнул оставить в гостинице, где любая горничная, может порыться в твоих вещах просто из любопытства. Такое случается куда чаще, чем можно подумать, – очевидно, стремление копаться в чужом грязном белье неискоренимо. Идекарты, коды доступа, секретные номера покоились в моем бумажнике, 'орел' и рация – в складном чемоданчике, вместе с обычными принадлежностями сыскного дела.
На улице немного развиднелось по сравнению со вчерашним, но что немного. Сизая мгла по-прежнему висела над головой, только не цеплялась за крыши и не сыпала мелким дождиком. Липы роняли листву, ложившуюся на асфальт причудливой чешуей.
От гостиницы до полицейского управления я без приключений добрался пешком, решив, что ради нескольких кварталов не стоит ни брать такси, ни спускаться в подземку. Заброцкий, похоже, явился раньше меня, хотя машины я не заметил, швейцар у входа, очевидно, предупрежденный моим напарником, пропустил меня, когда я назвался. Не забыть бы выяснить, откуда все же у него авто. Да еще такая марка – 'Лотос-патруль'. С виду неказиста, но по надежности и мощности с ней не сравнится ни одна из отечественных машин среднего класса. Моторный парк охранки укомплектован почти исключительно ими.
В узких коридорах я чуть не сбился с пути и набрел на отдел особо тяжких преступлений едва ли не случайно. Мой напарник уже сидел за столом и сосредоточенно перепечатывал какие-то бумаги.
– Доброе утро, Андрей Войцехович, – приветствовал я его. – Что, машинистка заболела?
– Какая машинистка, – махнул рукой Заброцкий, потом, спохватившись, добавил: – Доброе утро, Сергей Александрович. – И продолжил с того места, на котором прервался: – В наше машинописное бюро отдавать – себе дороже. Неделю провозятся, да потом еще за ними ошибки замазывать два часа. Сами справляемся.
Подразумевалось, очевидно, что справляется за всех Андрей Заброцкий. В это я мог поверить с легкостью: горка бумаг перед ним громоздилась изрядная, а пальцы летали по клавишам 'Зингера' со скоростью, говорящей о большой практике.
– Боюсь, придется вас оторвать. – Я устроился на стуле 'для посетителей' – жестком и неудобном.
– Да бога ради, – отмахнулся Заброцкий. – Буду только счастлив. Сил моих нет их каракули разбирать.
– Я хотел бы лично осмотреть место преступления, – пояснил я. – Сможете устроить мне такую прогулку? Напарник мой широко улыбнулся.
– Сколько угодно. Пойдемте.
Я обратил внимание, что одет он был опять в неудобную модную куртку работы братьев наших румын. Что за притча? Неужели и правда денег нет на одежду? А куда деваются – на бензин все изводит?
Мы спустились во дворик, где Андрей Заброцкий оставлял свое авто.
– Садитесь, Сергей Александрович, – молодой человек опять открыл передо мной дверцу, и я с беспокойством поймал себя на том, что эта услуга перестает меня раздражать.
Если вчера я обращал внимание сначала на город, а потом на своего невольного спутника, то теперь меня интересовал сам автомобиль. Началась моя любимая игра – определить характер, склонности, прошлое человека по его вещам.
То, что Андрей Заброцкий не курит, я уже понял, и авто мою догадку подтвердило – ни пепельницы, ни зажигалки. Вообще салон привел мне на память старую поговорку о том, что чистота – это роскошь бедняков. Удивительно практичная машина, чистенькая, как немецкие бабушки в Верманском парке. И никакого украшательства. Только коврики под ногами резиновые, удобные и глянцевые... как в день покупки. Можно поручиться, что на них нога человеческая не ступала. Кроме, конечно, того, что под водительским креслом.
– У вас, полагаю, в Риге не много знакомых? – поинтересовался я как: бы невзначай.
– Да почти нет, – ответил Заброцкий. – Я тут недолго Только из Варшавы, знаете.
Вот и причина такого озверелого глянца. Его и не снимал никто. Машина новая, кроме хозяина, на ней никто не ездит.
– Теперь знаю, – ответил я. – А что ж не остались в Варшаве служить?
– Да... – мой спутник замялся. – Путаница такая с этими бумагами. Если хотите знать мое мнение, наше куцее Крулевство Польское – сущий анахронизм. Я поскольку сам из Уссурийской губернии, то прежде, чем в Польше служить, должен оформить проживание в тамошних краях. За время учебы не мог – тогда пришлось бы чуть не заново в универ поступать. Меня же по программе репортации зачислили. А если я в Варшавской губернии проживаю, то какой из меня потомок ссыльных? А после выпуска – все места бы расхватали, а жить на что-то надо. Тут как раз вакансия в Риге подвернулась. Ну и... Подумываю через год-другой в Вильно переехать. Все ж земля предков, Интересная история, подумал я, но промолчал. По программе, значит, репортации. Сколько уж лет прошло, а все поминают нам высылку этих борцов за свободу. Хотя для возвращения крепких сибирских парней в западные губернии есть и Другие основания. Война дорого обошлась польской земле, а еще дороже ее жителям. По Одре так и стоят 'горячие' руины почитавшейся неприступной линии 'Барбаросса'. А ветры в тех краях преобладают западные...
Кстати, вот еще деталь. Господин Заброцкий вроде бы поляк, значит, католик, а на ветровом стекле его 'патруля' вместо крестика покачивается забавная такая металлическая блямба, явно сделанная и отполированная вручную. Не то сувенир, не то памятка. А может, мой спутник и вовсе атеист? Среди студентов это модно. Потом мальчики взрослеют и приходят к богу... Большинство. Остаток составляют люди, разочарованные жизнью, избалованные ею и – изредка – философы.
Пока я предавался раздумьям, мы выехали на мост через Двину. Ветер гнал темную воду против течения, к верховьям. Оглянувшись, я заметил еще два моста, по обе стороны того, которым ехали мы, – автомобильный справа и железнодорожный слева.
– Не просветите насчет местной географии? – поинтересовался я. – А то я что-то запутался.
– А тут нечего и путаться, – ответил Заброцкий. – В Задвинье почти ничего нет. Там, – взмах рукой налево, – железная дорога. Там, – взмах рукой направо, – дорога на Усть-Двинскую крепость, она же Дюнамюнде. А прямо перед нами, – еще взмах, – парк.
– Какой парк? – переспросил я.
На мой взгляд, лежавшее перед нами предместье нуждалось скорее не в парке, а в филиале общества помощи бедным.
– Аркадия, – саркастически ответил Заброцкий и, перехватив мой недоуменный взгляд, принялся рассказывать: – Вы бы знали, какая это клоака. Понимаете, парк остался еще с тех времен, когда тут жили приличные люди. Застроить его ни у кого духу не хватает, потому что дышать тогда в Задвинье станет совершенно нечем – там, видите, трубы заводские: пока ветер с моря, еще ничего, а подует юго-восточный – так хоть святых выноси. Вот и фланируют там... всякие. До того дошло – городовые в парк если заходят, то только днем и только по двое. Здесь в округе и 'малины' воровские, и шалманы, и ночлежки... Короче, все городское дно. – Он усмехнулся. – А еще больница для бедных.
Дальше ехали молча. Проплыли мимо несколько добротных, старой постройки домов у моста – как пояснил Заброцкий, Управление железной дороги, – потом миновали заброшенный парк, где прогуливались несколько неприятных на вид личностей, миновали трущобы, 'черный город' трещиноватых стен и слепых окон, нищеты и грязи.
– А что, господин профессор тоже тут ездил? – спросил я. Заброцкий покачал головой.
– Не-ет. Есть и другая дорога, вот она эту выгребную яму огибает. Но туда выворачивать дольше, чем катить прямо. Я с самого начала сглупил, надо было не Каменным мостом ехать, а Разводным.
Я кивнул.
Город кончился как-то внезапно. Только что по обочинам пролетали фанерные развалюшки, и вдруг их сменил лес – прозрачный сосняк, голубая мгла, продернутая черными линиями стволов. Вырубки за кюветами заросли побуревшим в холодной осенней стыни кипреем.
– Вот так, – удовлетворенно промолвил мой спутник. – Теперь до поворота на Сосновку прямо.
– А откуда название такое русское – Сосновка? – поинтересовался я.
Андрей махнул рукой.
– Обычай такой. Все латышские названия здешние русские на свой манер переделывают. Мазакална – Малогорная, Элизабетес – Елизаветинская. Приедайне, соответственно, Сосновка. Почему именно Сосновка – ума не приложу. По-моему, тут вся Лифляндия – одни сосны да ели.
Мимо, точно опровергая его слова, пролетела бело-золотая береза.
Ехать пришлось еще минут пятнадцать. У обещанной Сосновки мы свернули на широкое шоссе к взморью и некоторое время двигались обратно, к городу. Потом Заброцкий резко повернул налево, долго возил меня по геометрически-одинаковым улочкам дачного поселка и, наконец, остановился у домика, на мой взгляд, ничем не отличавшегося от десятков стоящих рядом собратьев. Каждый домик поделен на четыре квартиры, в каждую отдельный вход с отдельной дорожки. Профессор жил один, без соседей, – непременное условие, на котором он настаивал всякий раз, въезжая. Поскольку в конце сентября курортников можно пересчитать по пальцам, желание почитали мелкой блажью. Сыщики теперь проклинали блажного профессора за то, что он не озаботился оставить свидетелей собственного убийства.
– Приехали.
Уже вылезая из машины, я заметил, что блямба на ветровом стекле сварена из отполированных до блеска стреляных автоматных гильз, Больше она мне забавной почему-то не казалась.

Рига, 19 сентября 1979 года, среда.
Анджей Заброцкий

Примерно через пять минут хождения по пустому дому мне надоело тупо наблюдать за Щербаковым. Хотя я не подвергал сомнению опыт и компетентность господина тайного агента, но что он столь тщательно искал в домике, который эксперты из управления уже перерыли сверху донизу, мне было неведомо. У нас, конечно, не Питер, но наши сыщики тоже хлеб с маслом не даром едят. Тем более что случилась не какая-то там квартирная кража, а убийство.
Впрочем, Щербакову виднее. Если ему захотелось еще раз перекопать мусор, оглядеть шкафчики в кухоньке и проползти на карачках по полу – пусть его старается, мне-то какое дело? Всяко лучше, чем сидеть в управлении и отбивать себе пальцы о зингеровскую клавиатуру.
Придя к столь утешительному для себя заключению, я прекратил наблюдение за процессом обыска и занялся книжной полкой. К моему величайшему сожалению, среди книг покойного профессора не завалялось ни одной книжонки господина Озимова. Фон Садовиц в таком не нуждался – в отличие от меня, ибо большая часть моих химических познаний была почерпнута именно из этого научно-популярного чтива.
Я осторожно вытянул из стопки не самый толстый фолиант, раскрыл наугад и попытался вчитаться в текст.
Полный банзай. Единственное, что отличало этот текст от японского, так это то, что напечатан он был кириллицей. Отдельные слова я понимал (да и то не все), но смысл предложений доходил до меня едва ли не в одном случае из десяти. Хэйка банзай. Я положил книгу на место и вытянул другую – еще потоньше. Это был какой-то справочник. Я осторожно раскрыл его, опасаясь, что оттуда может повеять химической отравой.
К вящей славе японских богов и моему счастью, автор этого справочника по литературному стилю находился куда ближе к господину Озимову, чем предыдущий. То ли он допускал возможность, что его книгу будут читать люди, не имеющие ученой степени, то ли просто с чувством юмора у него было получше. Первую страницу я прочитал без особых усилий, а вторую – даже с интересом. Особенно мне понравилась следующая фраза: 'При увеличении энергии бомбардирующих ионов химические реакции в веществе мишени уступают место ядерным, подобно тому, как переход от пулеметного обстрела к артиллерийскому вызывает смену активной обороны разрушением оборонительных позиций'.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11


А-П

П-Я