https://wodolei.ru/catalog/mebel/mojki-s-tumboj-dlya-vannoj/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Да и пижама сидела чуть ли не как мундир. И еще, я стал значительно лучше видеть.
Я выглянул в окно. В глаза бросился флаг, висевший на доме напротив. Он был красный. С черной свастикой в белом кругу посредине.
«Я опять нахожусь в другом мире», — подумал я и лишний раз восхитился своей догадливостью. И на этот раз я совершил переход, перескочив непосредственно в свое тело из этого мира. Но интересно, кем я здесь являюсь и что делаю в больнице?
Трудно поверить, чтобы в такой палате лечили пленного. Хотя, с другой стороны, мой по отцу народ всегда и всеми признавался истинно арийским. Например, свастика вплоть до тридцатых годов ХХ века оставалась типичной частью наших национальных орнаментов, лингвистический же анализ… Но, ладно, это все не так уж интересно.
Более интересно то, что, несмотря на все на это, мои соплеменники с первого до последнего дня войны воевали плечом плечу с русским народом. Хорошо воевали. И победили. Но это там. Здесь же была полная неизвестность. Но, благо, хоть не тюрьма. Оставалось ждать прихода кого-либо из медперсонала. Тем более, что ждать приходилось недолго, ибо отчетливые шаги в коридоре возвестили о начале утреннего обхода.
Мне совсем не хотелось быть застигнутым за осмотром комнаты. Я еще совершенно не освоился в этом мире, и потому, услышав шаги, тут же лег в кровать.
«Интересно, на каком языке мне с ними говорить», — подумал я. Наверно, надо бы на немецком, но тут было маленькое осложнение. Я не говорил по-немецки. И вообще, в совершенстве знал только русский. Прилично — английский, немного — французский, итальянский и сербскохорватский. Немецкий же язык как-то остался вне поля моих интересов. Может быть, потому что в нашем мире большинство нужных мне немцев, как, впрочем, и итальянцев, говорили по-английски. Но, скорее, потому, что просто невозможно объять необъятное.
Вошедшая медсестра прервала ход моих мыслей. Выглядела она словно вышедшей из старых европейских фильмов.
Ей было что-то порядка двадцати. Блондинистая, миловидная, но ничего особенного.
— Гутен морген, — поприветствовал я ее, как мог, изображая немецкий акцент.
«Хорошо еще, что я по ошибке не сказал „хэндохох“, — подумал я и улыбнулся — Гутен морген, — ответила она мне, тоже улыбнувшись, после чего добавила еще что-то, из чего я понял только оберлейтенант, но догадался, что это меня спрашивают о самочувствии.
— Гут, — ответил я, но так как говорить все надо было, спросил, — Говорите ли русски?
За каким-то чертом сказал я это на сербский манер.
— Конечно, — ответила она. — Я ведь русская. Но неужели мой немецкий так плох.
— Отнюдь, — ответил я, — Но я предпочитаю разговаривать с людьми на родном языке. Особенно, если владею им в совершенстве.
Вы не представляете, как я был доволен своей последней фразой, слова которой настолько соответствовали действительности, что провели бы любой детектор лжи.
— Хорошо, господин оберлейтенант СС, я рада, что вам уже лучше. Возьмите термометр.
— Хорошо… Но зачем так официально.
Можете называть меня по имени. Кстати, я еще не знаю вашего имени.
— Люба.
— Очень приятно. Красивое русское имя.
— У вас, Гер Генрих, тоже красивое имя, — это немецкое слово звучало скорее как «хер», и я немного поморщился.
Генрих. Значит, в этом мире я переделал свое имя с французского на немецкий лад. Итак, я уже знал, что я — обер-лейтенант Генрих. Фамилия, вероятно, осталась той же. Может быть, исчез или переделался русский суффикс. Но увижу паспорт — разберусь. Надо выяснить, как же я здесь очутился.
— Извините, я не совсем хорошо помню.
Как я здесь оказался?
— Вы попали к нам с сотрясением мозга после подавления бунта заключенных.
— Странно… Ничего не помню, — на редкость откровенно сказал я.
— Это бывает. У вас был сильный удар по голове. Вы пролежали без сознания почти три дня.
— Неужели?!
— Мы уже начали волноваться.
— Я рад… Что за меня волнуются.
Она смущенно улыбнулась.
— Расскажите что-нибудь, — сказал я ей.
— Что-нибудь? — переспросила она.
— Просто хочется поговорить.
Тут бы анекдот какой рассказать, но как это всегда бывает ничего путного на ум не приходило.
— Извините, меня ждут другие пациенты, — наконец оборвала она неловкое молчание. — Но я еще вернусь.
Она улыбнулась обаятельной, очень женственной улыбкой и вышла, закрыв за собой дверь.
За градусником она вернулась минут через двадцать, но и в этом случае ничего дополнительного из нее вытянуть не получилось.
Потом был завтрак, имевший ту же информативность, возмещаемый, однако, калорийностью. А проголодался я, к слову, изрядно.
А потом пришел доктор.
Это был невысокий, похожий на сову человек лет шестидесяти. Он порасспрашивал меня о самочувствии, после чего мы поговорили на общие темы. Пытаясь выведать как можно больше, я спросил его, не случилось ли его интересного за время моего беспамятства.
— А ведь действительно случилось, — ответил он. — Пока вы были без сознания, Фриц Шварцкофф совершил первый пилотируемый полет в Космос! Каков технический прогресс!
Я был действительно удивлен. Это насколько должно было отстать техническое развитие, если первого космонавта они запустили только теперь! Видимо, Германия, если и не является единственной страной на Земле, то, во всяком случае, уж наверняка не имеет конкурентов. А без оных наступает застой. Ну тогда со своими знаниями я бы мог бы… Хотя нет, здесь я не физик.
Досадно!
Я вспомнил, как наша желтая пресса последних лет, дабы опорочить Советский Союз, писала, что будто бы фашисты запускали космонавтов задолго до Гагарина, и что недавно, якобы, двое из них вернулись… Я немного задумался, и доктор принял это за сверхволнение.
— Да, зря я вам об этом сказал. Вам не надо сейчас волноваться. Но все же такое событие! Должны же мы были запустить в космос человека до конца нашего тысячелетия.
— Да, это точно, — автоматически ответил я, — Тысячелетний Рейх должен быть космической державой!
— Кстати, могу вас еще раз обрадовать.
После обеда вас навестит очень приятная фрау.
— Она назвалась?
— Женатому человеку грех задавать этот вопрос. Конечно, это фрау Алиса.
Алиса. Неужели та самая!

* * *
Я не ошибся, это была та самая Алиса. Видимо наша встреча в самолете была не случайна, и наши линии жизни были основательно пересечены.
— Ты изменился, — сказала она, после того как мы бурно, а точнее, очень бурно поприветствовали друг друга.
— Да, Алиса, я не могу сказать, что последние события отразились на мне благосклонно.
— Все остришь. Хотя, по-моему, ты сам не свой после Москвы.
— Может быть… Но по голове меня стукнули здесь… Знаешь, у меня действительно проблемы. Когда я пришел в себя, я не помнил, кто я и где я. Потом понемногу вспомнил, но не все. Ты представляешь, я не могу говорить на немецком.
— Ты и раньше говорил не очень уж. Все время путал падежи и времена.
— Одно дело путать падежи и времена, а другое дело вообще не говорить.
— Так серьезно?
— Да. Выражаясь научным языком, у меня частичная амнезия, отягощенная женевю.
— Чем?
— Ложными воспоминаниями. Но я не хотел бы это обсуждать с врачом.
— Да уж… Это было бы совсем некстати.
Слушай, тебе же положен отпуск. Когда выпишешься, поедем к твоим.
— Это мысль.
— Кстати, почему ты не спрашиваешь, как прошла презентация моей последней книги?
— Ой, Алиса! Как я мог забыть! Расскажи, пожалуйста.
Как и в моем мире, она была писательницей.

* * *
Пролетело еще несколько дней, и вскоре я продолжил свое выздоровление дома.
Это было что-то вроде семейного общежития. Оценивая положительные стороны, можно отметить идеальную чистоту. И еще, люди были спокойнее, одухотвореннее и, я бы сказал, красивее, чем нашем мире. Может быть, сыграла роль политика евгеники?
Я даже удивился, как же во всем этом спокойствие мог произойти бунт.
Но такова была моя работа. Внутренние войска СС. Охрана лагерей. С моим положением «дикого» арийца это было, пожалуй, лучшей карьерой.
Техника же оставляла желать много лучшего. Во всяком случае, ни о каком персональном компьютере можно было и не думать. И на этот раз выкрутиться с работой мне будет куда как сложнее.
Алиса подошла ко мне сзади, когда я, поглощенный этими мыслями, глядел в окно. Я поделился с ней своими проблемами по поводу работы и амнезии.
— А ведь у нас совсем не жалуют психов!
— Но ты ведь не псих. А травма головы — с кем не бывает? В конце концов, ты можешь работать в компании моего отца.
— А что я, интересно, буду там делать? — я еще толком не знал, что это за компания, но догадывался, что это как-то связано с издательством.
— По крайней мере, на русском направлении ты справишься с любым вопросом.
Я был рад, что обо мне так думали. Да, быть офицером СС было еще почетно, но уже не престижно. И останься я в этом мире надолго, я наверняка бы основательно подумал об ее предложении. Но первым делом тогда бы следовало налечь на немецкий…

* * *
С работой и отпуском все прошло на редкость удачно. Так что, кажется, никто ничего не заподозрил. Ну а некоторая странность — так что еще можно было ожидать от человека, перенесшего травму головы!
Хорошо, что со мной был любящий человек.
Не могу точно сказать, возникли ли у меня к ней чувства , но с ней было на редкость легко и хорошо.
И вообще с каждой минутой пребывания в этом мире он мне нравился все больше. Пожалуй, и его я бы предпочел своему собственному. Однако один червь все же непрерывно грыз мое сердце. Как русский душой, я не мог смириться с нашим поражением. Я даже рискнул поговорить об этом с Алисой.
— Знаешь такое стихотворение Лермонтова.
Оно называется «Баллада»?
— Что-то не припомню.
— Слушай:
В избушке позднею порою
Славянка юная сидит.
Вдали багровою зарею
На небе зарево горит.
И люльку детскую качая
Поет славянка молодая:
«Не плачь, не плачь.
Иль сердцем чуешь,
Дитя, ты близкую беду.
О, больно рано ты тоскуешь.
Я от тебя не отойду.
Скорее мужа я утрачу.
Не плачь, дитя, и я заплачу.
Отец твой стал за честь и Бога
В ряду бойцов против татар.
Кровавый след — его дорога,
Его булат блестит, как жар.
Вон видишь, зарево краснеет.
То битва семя Смерти сеет.
Как рада я, что ты не в силах
Понять опасности своей.
Не плачут дети на могилах
Им чужд и стыд, и страх цепей.
Их жребий зависти достоин.
Вдруг стук, и в двери входит воин.
Брада в крови, избиты латы.
«Свершилось!» — восклицает он,
— «Свершилось. Торжествуй, проклятый!
Наш милый край порабощен.
Татар мечи не удержали.
Орда взяла, и наши пали.»
И он упал и умирает
Кровавой смертию бойца.
Жена ребенка поднимает
Над бледной головой отца.
«Смотри, как умирают люди,
И мстить учись у женской груди».
— Не нравишься ты мне в последнее время, — сказала она, прерывая долгое нервное молчание — Это вообще или в частности? — Конкретизировал я.
— Конечно в частности, — ответила Алиса, целую меня в щеку. — Но с твоими мыслями у тебя могут быть неприятности. Конечно наш новый фюрер — это не Адольф Гитлер, но все же не стоит будить лихо.
— Я согласен. Но пока я говорю это только тебе, своей жене.
Она улыбнулась.
— А я вот с тобой не согласна. В конце концов, мы победители, и какое нам дело до этих славян. Я — немка, ты — тоже ариец.
— Ты забываешь про наших с тобой матерей. Они обе славянки.
— Оставим этот разговор, — подытожила она, — а то — рассоримся!
Да, за время пребывания в этом мире сей разговор был первой большой глупостью. Однако я все же надеялся, что не фатальной. И, кроме того, в силу последних событий, я был уверен, что долго здесь не продержусь. О своем же сменщике из другого мира я, извиняюсь, не подумал.

* * *
Второй раз к этому разговору мы чуть было не вернулись уже в Москве, где пребывали проездом в мой родной город. Когда электричка везла нас от аэродрома в город, мы проезжали мимо нового православного кладбища, и какой-то мужик вспомнил слова Некрасова о выносливости русского народа, который «вынес и эту дорогу железную, вынесет все, что Господь ни пошлет». На этот раз вскипел я, но вовремя взял себя в руки.
— Не стоит вести крамольные разговоры в присутствии офицера СС, — ответил ему я. — Сегодня я добрый, со мной жена-красавица, но все же не стоит…
В голове же звучало:
«А, может, она начинается со стука вагонных колес, И с клятвы, которую в юности ты ей в своем сердце принес.»
Никогда не думал, что могу оказаться оккупантом в родной стране. Все мое естество противилось этому. Ведь как бы то ни было, и какая бы национальность не стояла в моем паспорте, я чувствовал, что это плохо — находиться среди врагов великого народа, давшего мне все. Даже если этот самый народ «создал песню, подобную стону, и духовно навеки почил».
Теперь я понимал, как ощущали себя те редкие «телезвезды» моего мира, совесть у которых не полностью атрофировалась.
«Я к окошечку стою робко, Я прошу принять в заклад душу», — всплыли в памяти слова А. Макаревича.
Может кому-то покажется странным, но в хитросплетениях моих мыслей песни всегда играли не последнюю роль.
Составляющие их ассоциативные образы составляли как бы проторенную тропу… Но это уже совсем другой разговор, и я не буду утомлять им читателя.

* * *
Перекусить мы отправились, как вы можете догадаться, в то самое кафе. Не знаю, странно это или нет, но в этом мире оно тоже было писательским, и Алиса хорошо знала и его, и его хозяина.
Хозяин принял нас, как дорогих гостей, и даже сам присоединился к нам с обедом, угостив за счет заведения бутылкой хорошего вина. После обеда мы заказали кофе, потом еще и еще… И вот произошло то, что должно было рано или поздно произойти:
Алиса на какое-то время оставила нас, направившись в это самое заведение.
— Ну и как, нравится тебе наш мир? — спросил он без обиняков, когда Алиса оказалась вне зоны слышимости.
— Ну, как тебе сказать, мир, конечно отсталый, но бывает и хуже.
— Тот, из которого ты прибыл, был хуже?
— Ты имеешь в виду родной? Пожалуй, — я сделал паузу, обдумывая, — Да.
1 2 3 4 5


А-П

П-Я