https://wodolei.ru/catalog/dushevie_dveri/razdviznie/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

И это Огорчит его.
— Пух! — завопил Пятачок. — Ты спас нас!
— Разве? — сказал Пух без особой уверенности.
Но Пятачок был уверен абсолютно. Его воображение разгулялось, и он ясно видел Пуха и Слонопотама, говорящих с друг другом, и внезапно подумал с некоторой печалью, что было бы гораздо лучше, если бы так грандиозно со Слонопотамом разговаривал Пятачок, а не Пух, хотя он очень любил Пуха; потому что у него действительно больше мозгов, чем у Пуха, и беседа пойдёт лучше, если он, а не Пух, представит там одну из сторон, и как было бы приятно потом вечерами вспоминать чудесный день, когда он ответил Слонопотаму так храбро и дерзко, как будто Слонопотама там не было вовсе. Сейчас это казалось совсем лёгким делом. И он даже знал, что будет говорить…
Так и шло в Яме с Песком — пока не подошёл Кристофер Робин, не посмотрел вниз и не увидал Пуха и Пятачка. После чего дела пошли чуть Сложнее:
— Хо-хо! — сказал Кристофер Робин громко и внезапно.
От Изумления и Ужаса Пятачок подскочил выше себя, но Пух продолжал мечтать.
«Это Слонопотам! — с ужасом промелькнуло в голове Пятачка. — Ну, наконец-то!» Он чуть пожужжал горлом, так, чтобы ни одно из слов там не застряло, а затем произнёс легчайшим, очаровательнейшим образом: «Тра-ля-ля, тра-ля-ля…» Но, конечно, он не оглядывался и не смотрел вверх, потому что иногда, если начнёшь осматриваться и обнаружишь смотрящего на тебя сверху Очень Свирепого Слонопотама, сходу забываешь кое-что из того, что собирался сказать.
— Трум-тум-тум-тирли-бум, — сказал Кристофер Робин голосом Пуха…
«Он сказал неправильно, — с тревогой подумал Пятачок. — Он должен был опять сказать „Хо-хо!“. Пожалуй, мне лучше сказать это за него.»
И так свирепо, как только мог, Пятачок сказал: «Хо-хо!».
— Как ты попал туда, Пятачок? — спросил Кристофер Робин своим обычным голосом.
«Какой Ужас, — подумалось Пятачку. — Сначала он говорил голосом Пуха, потом голосом Кристофера Робина, и вытворяет это всё, чтоб Расстроить меня.» И, будучи уже Совершенно Расстроенным, он произнёс быстро и чуть визгливее, чем собирался: «Это западня для Пухов, а я дожидаюсь, когда попаду в неё, хо-хо, это что ещё такое, а потом я скажу опять хо-хо».
— Что-что? — перепросил Кристофер Робин.
— Западня для хо-хо, — сказал охрипший вдруг Пятачок. — Я только что соорудил её и вот дожидаюсь хо-хо, чтоб ох-ох.
Прозвучало, полагаю, не очень внушительно.
— О, привет, Пятачок. А что это за грубоватый увалень, который сопровождает тебя в последнее время?
— Это мой новый Телохранитель, — пропищал Поросенок.
— Телохранитель? Зачем тебе телохранитель? Тебе часто приходится отстаивать свои интересы?
— Примерно так, — солидно отозвался Пятачок. — С ним я чувствую себя в большей Безопасности.
— Он похож скорее на грабителя. Надеюсь, у него хотя бы приличные рекомендации?
— Рекомендации?
— Ну да. С мест прежней работы. Может, в его рекомендациях есть компроментирующие записи — аресты, тюремные сроки, что-нибудь такое?
— Я… я так не думаю, — сказал Пятачок.
— Хорошо, я надеюсь, что с этим порядок. Если ты действительно считаешь, что нужна охрана. Кстати, а что там с фамильным серебром?
— С-с-серебром?
— Ну, ты знаешь — серебряные ножи, вилки, ложки. Их нет в ящике, где они обычно лежали. Я просто спрашиваю, на всякий случай…
— Нет, — выпалил Поросенок. — Он не мог… я имею в виду, что они не могли. Им там было не место или ещё что. Да, вот именно. Они должны быть. Они… Я… Извиняюсь, мне надо идти. До свидания.
Такие вот странности.
Здесь нужно заметить, что даосизм всегда относился с большой симпатией к Очень Маленьким Зверькам.
Дело в том, что кроме животных как таковых — в которых конфуцианцы видели просто бездушных существ, пригодных для еды, жертвоприношений, полевых работ или в роли тягловой силы, — Самыми Маленькими Зверьками в китайском преимущественно конфуцианском обществе традиционно были женщины, дети и бедняки. Бедняки, угнетаемые жадными торговцами, землевладельцами и правительственными чиновниками, располагались в самом низу конфуцианской социальной лестницы. Иными словами, они как бы не существовали вообще. А жизнь женщин даже в зажиточных семействах — в зажиточных семействах в особенности — была вовсе не свободной, поскольку повсеместно был принят конфуцианский брак, то есть многобрачие, и другие обычаи, настолько унизительные для женщин, что жителю современного Запада это трудно даже представить. Столь же безрадостно жилось и детям. Для истинного конфуцианца дети существовали как продолжатели рода, не только вынужденные во всём беспрекословно повиноваться своим родителям, но и обязанные брать на себя заботу о родителях в старости — не имея никаких собственных идей, идеалов и интересов. По конфуцианским законам отец имел полное право убить сына, проявившего неповиновение главе семейства или опозорившего семью: само такое поведение оценивалось как преступное.
Даосизм, напротив, полагал, что уважение должно быть заслуженным, а уж если Большой Папа ведёт себя скверно, то члены его семьи имеют право на мятеж. Это относилось и к императору и его «семейству», т.е. и к его приближённым: если император оказывался тираном, подданные имели право его свергнуть. Высшие сановники-конфуцианцы жили в постоянном страхе: члены тайных даосских и буддистских обществ были всегда готовы выступить и попытаться опрокинуть Трон Дракона, если условия жизни становились невыносимыми, как это не раз и бывало.
Симпатии даосов всегда были на стороне Униженных — на стороне изгоев и париев общества, включая тех, кто был разорён уловками алчных торговцев и чиновников и вынужденно стал одним из «Братьев Зеленых Лесов» (как называли тогда объявленных вне закона) или «Гостей Рек и Озер» (бродяг). Китайские боевые искусства создавались прежде всего даосами и монахами-буддистами, чтоб защищать обездоленных и научить их защищаться самостоятельно. Эти искусства точнее было бы называть анти-боевыми, поскольку они использовались не только против вооруженных бандитов, но и всякий раз против солдат местных князей или императорских войск, когда те поднимали свои мечи на слабых. Но если буддистские воинские искусства имели тенденцию к «жёстким» формам самообороны (из которых позднее развились силовые и прямолинейные каратэ и таэквондо), даосы отдавали предпочтение «мягким» формам, вроде «текучих» и уклончивых тайцзицюань или пакуанчо (подобные дзюдо или айкидо, но более изощрённые и утончённые).
Повествуя о том, что воспринималось ими как злоупотребление силой и властью, даосские писатели пользовались словом так же, как мастера воинских искусств — обезоруживающими движениями и активными точками тела. Сочетая факт и вымысел, они предавали гласности преступления сильных мира сего и высмеивали лукавых, самонадеянных, напыщенных и жестоких. И хотя раздраженные конфуцианцы не раз попытались покончить с подобной литературой, все эти попытки, как правило, оказывались неудачными, поскольку симпатии простых людей были на стороне даосов.
Учитывая то, что даже Великие и Могучие конфуцианцы сохранили, видимо, остатки уважения к животным и потому иногда именовали «низших» граждан Поднебесной «свиньями» и «собаками», не удивительно, что даосские авторы оставили множество как реальных, так и выдуманных историй о животных, в которых опороченные существа типа мышей, змей и хищных птиц демонстрируют образцы добродетельного поведения, которому хотели бы следовать Благородные Мужи. В этих историях отвага, искренность, верность, и честность зверьков противопоставлялись претенциозности и лицемерию богатых землевладельцев, торговцев и правительственных чиновников. Вот, к примеру, как об этом писал Чжуан-цзы [iii]:
Ответственный За Жертвоприношения вошёл к свинарник в своих церемониальных одеждах и обратился к свиньям.
— Чем вы недовольны? — спросил он. — В течение трёх месяцев я буду откармливать вас отборным зерном. Затем сам я в течение десяти дней — в то время как вы едите — буду поститься, а потом — заботливо наблюдать за вами ещё в течение трёх дней после этого. Наконец, я расстелю свежие циновки и удобно уложу вас на церемониальном столе для жертвенного введения в мир духов. И это всё я буду делать для вас. Так о чём вам беспокоиться?
Если бы Ответственный действительно заботился о благополучии свиней, он просто кормил бы их отрубями и мякиной и оставлял в покое. Но он беспокоился лишь о себе и своём авторитете. Он наслаждался своими церемониальными одеяниями и высокой шапкой, полагающейся ему по должности, и обожал разъезжать в торжественно украшенной повозке — зная, что, когда он умрёт, его величественно понесут к могиле под великолепным балдахином, распростёртым над его гробом. Но если бы он беспокоился о благополучии свиней, он не придавал бы всему этому никакого значения.
Но объектами насмешек даосских авторов были не только богатые конфуцианцы. Подобно Братьям Марксам или Стэну Лаурелу и Оливеру Харди, даосы высмеивали Раздутое Эго на всех уровнях общества. Один из примеров такого смеха — новелла «Грушёвое семечко» Пу Сун-лина, писателя династии Цин:
Зажиточно одетый крестьянин торговал грушами на рынке. Поскольку груши были большими и сочными, вскоре он изрядно поднял на них цену. Проходивший мимо даос в заплатанном халате с заброшенной за спину маленькой мотыгой остановился у повозки крестьянина и попросил грушу. Крестьянин прикрикнул на него, чтоб тот убрался. Но даос и не думал уходить. Крестьян злился всё сильнее и сильнее. Скоро он уже кричал во весь голос.
— В твоей повозке сотни груш, — невозмутимо заметил даос. — А я прошу лишь одну. Зачем так расстраиваться?
На шум стали собираться люди. Из публики крестьянину посоветовали запустить в оборванца гнилой грушей. Но крестьянин не решился. Наконец кто-то, видя, что шум может перейти в потасовку, купил грушу и вручил её даосу. Искренне поблагодарив благодетеля, даос обратился в толпе.
— Мы, последователи Дао, испытываем отвращение к мелочной жадности, — сказал он. — Позвольте мне разделить этот восхитительный плод с вами, добрые люди.
Но никто из людей не захотел принять от даоса ни кусочка груши. Зеваки настаивали, чтобы он съел её сам.
— Всё, что мне нужно, это семечко для посадки, — пояснил даос, — а затем я смогу вознаградить вас.
Он съел всю грушу кроме одного маленького семечка, вырыл своей небольшой мотыгой ямку, опустил туда семечко и засыпал его землёй. Затем попросил тёплой воды. Кто-то принёс ему немного воды из ближайшей лавки. Толпа зачаровано наблюдала, как там, где было посажено семечко, оседает политая даосом земля.
Внезапно из земли появился крохотный росток, быстро превратившийся в деревце. Оно разбросило ветви и выпустило обильную листву. Вскоре дерево зацвело, а затем явило обильный урожай крупных сочных груш.
Даос роздал плоды присутствовавшим, и вскоре все груши были съедены. Тогда он срубил дерево своей маленькой мотыгой и, помахав толпе рукой, безмятежно отбыл, волоча дерево за собою.
Вместе с зеваками, широко раскрыв рот, наблюдал за всем этим и жадный крестьянин. Когда же он оглянулся на свои груши — обнаружил, что они исчезли. Стряхнув с себя остатки даосских чар, он понял, что произошло. Теперь он увидел и то, что часть одной оглобли его повозки — как раз такой же толщины, как ствол «грушёвого дерева» даоса — была отрублена и тоже пропала.
После долгих упорных поисков крестьянин нашёл кусок своей оглобли прислонённым к стене, где его и оставил даос. Что касается самого даоса, то больше его никто не видел. Толпа же просто рыдала от смеха, оценив его поучительную шутку.
— Пришёл кто-то ещё? Ох…
— Так это ты — новый телохранитель Пятачка. Ну-ну.
— У тебя какие-то проблемы, приятель?
— Нет, никаких.
— Лады. Будь я на твоём месте, парень, у меня вообще не было бы никаких заморочек.
— Ну конечно. Ты ведь и так всё знаешь. Например, то, как легко выдернуть у кого-нибудь из-под ног свободный коврик — вроде того, на котором ты стоишь.
— Ты это о чём?
— Да так, ни о чём. Просто чувствуй себя как дома.
— Без проблем.
Чтоб понять, почему даосы помогали Слабым и Униженным, необходимо познакомиться с отношением даосов к силе и могуществу, начиная от Сил Вселенной и до низших уровней. Как и по многим другим вопросам, и здесь точка зрения даосов исторически оказалась более или менее противоположной конфуцианской.
Конфуцианская концепция Силы Неба, при всей её размытости и неопределенности, содержала некоторое подобие ближневосточного, ветхозаветного Бога. Конфуцианцы называли его T'ien — «Небом», «Небесами», или «Высшим Правителем». T'ien воспринимался как мужское, иногда очень гневное и жестокое начало. Его требовалось задабривать жертвоприношениями и исполнением ритуалов. Он распределял чины и посты и наделял властью. Это он наделил верховною властью императора Поднебесной, Сына Неба. От него суверенная власть распространяется вниз и вширь: от высших чиновников — до низших, от правящих кланов — до семейств простолюдья. В своих появлениях T'ien представал как нечто сияюще-ослепительное (отсюда яркие цвета, присущие нарядам и утвари императорской семьи и членов влиятельных кланов). Зажиточность и финансовое благополучие воспринимались как награда (отсюда конфуцианское уравнивание материального благополучия с внутренним совершенством). Словом, субстанция эта оказывалась определённо устрашающей — чем-то, чего стоило скорее бояться, чем любить (отсюда требование беспрекословного повиновения высшим и старшим и отсутствие слов типа «сострадание» в конфуцианском словаре). Таким был образ Небесного Властителя или Силы Неба, представляемый конфуцианцами простым людям. На бытовом уровне это проявлялось в жестоком обращении суда с истцами, свидетелями и обвиняемыми, ни один из которых не имел права на законного юридического консультанта или защитника: все должны были стоять на коленях на твёрдом полу (иногда в цепях) перед судьёй, который, как представитель императора в местном органе власти, имел право получать доказательство или признание вины под пыткой — а поскольку согласно китайскому законодательству никакой преступник не мог быть осуждён без его собственного признания, пытка была повседневной нормой (отсюда и пошло развитие китайских пыток).
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19


А-П

П-Я