https://wodolei.ru/catalog/dushevie_dveri/steklyannye/ 

новая информация для научных статей по истории: теория гражданских войн,   пассионарно-этническое описание русских и других народов мира,   национальная идея для русского народа  и  ключевые даты в истории Руси-России
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


OCR by Ustas; Readcheck by Vladimir
«Толмач: Роман / Родриго Кортес; пер. с исп. А. Степаненко»: ЭКСМО; М.; 2007
ISBN 978-5-699-17093-7
Аннотация
Он пожертвовал многим: стал бесполым существом, отверженным в мире людей, обитателем тайного глухого убежища. Зато здесь, совершая магические ритуалы, он научился общению с древними божествами этого края, стал толкователем и проводником их воли. Боги открыли ему, где разверзнутся врата ада, после чего изменятся судьбы мира. И он должен быть там, должен принести любые жертвы – мужчин, женщин, детей – лишь бы исполнялось божественное провидение…
Родриго Кортес
Толмач
Часть 1
ПРИШЕСТВИЕ ОРУС-ХАНА
Будда умирал медленно и мучительно.
Верный солдат Ахура-Мазды, лично сбросивший в Мировой океан последних змеепоклонников-ариманов, познал смерть во всех ее обличьях, а потому терпел – насколько хватало сил. Но уже в минувшее полнолуние полыхавшие божественным гневом глаза Шакья-Мине-Бурхана вдруг потускнели, а воинственно вскинутые брови сползли вниз, придав некогда мужественному лицу Будды страдальческое и немного растерянное выражение.
– Сейчас… подожди немного, – сочувственно прокряхтел Курбан и стремительно распорол пойманному неподалеку от землянки сурку-тарбагану горло.
Стараясь не пролить напрасно ни единой капли священной жертвенной влаги, он быстро поднял отчаянно свистящего сурка над головой угасающего бога. Дождался падения последней вязкой капли на торчащую посреди гладкого черепа Будды офицерскую косицу и поднес жирник ближе.
Коричневые в неверном желтоватом свете потеки покрывали голову Будды почти целиком; заливали глаза, стекали по округлым щекам, словно овцы в буран жались одна к другой на самом кончике благородного подбородка… Без толку! Всегда сверкавший жизненной силой зеленоватый нефрит изваянного в человеческий рост тела Будды теперь отливал чем-то сизым… трупным.
– Почему ты меня об этом не предупредила?! – с укором повернулся Курбан к подвешенному к потолку заплесневелому кожаному мешку. – Видишь, как ему плохо!
Бабушка молчала.
Курбан озабоченно вздохнул и еще раз признал, что поторопился отправить Курб-Эджен в небесное стойбище.
Собственно, бабушка сама настояла на точном исполнении древнего обычая, но едва Курбан затянул на ее сморщенной коричневой шее засаленный, некогда алый шелковый шнурок, как понял: все идет не так. Он старался изо всех сил, и вскоре шея Курб-Эджен стала напоминать перехваченный пополам кожаный бурдюк, но что бы он ни делал, удивительно красивые серые глаза его праматери так и оставались ясными, живыми и полными сострадания… к нему.
– У меня не получается… – жалобно выдохнул он и тут же увидел в этих глазах такой всплеск ярости, что поперхнулся и утроил усилия.
Лишь спустя бесконечно долгое время, достаточное, чтобы вскипятить котел воды, красный от напряжения и мокрый от липкого мерзкого пота Курбан немного ослабил хватку и со страхом и надеждой заглянул в старушечьи глаза. Они были пусты.
Он до сих пор вспоминал этот день с содроганием, хотя сам же понимал: ничего другого ему не оставалось – Курб-Эджен и так уже достигла семидесяти двух лет, и тянуть с этим дальше было немыслимо.
Курбан бросил взгляд на безжизненную тушку сурка и снова вздохнул. Он был бы счастлив подарить бабушке такую же легкую смерть, но пролить кровь праматери означало бы навсегда разрушить многовековую преемственность поколений рода – от сульде к сульде.
Жирник моргнул, и он торопливо поправил фитиль и снова перевел взгляд на угасающего Бурхана. Отважный воин из рода Шакья, ратными подвигами заслуживший титул Синха – Лев и Джина – Победитель, мудрый из мудрых, благородный из благородных, дослужившийся до места полкового писаря самого Курбустан-акая и поднявшийся вместе с ним к Отцу-небу, терял жизненную силу на глазах – с того самого дня, как старая Курб-Эджен покинула срединный мир людей. И тридцать шесть лет – три полных цикла – проучившийся у нее шаманскому ремеслу Курбан впервые не знал, что делать.
От досады он зарычал, откинул полог святилища, на четвереньках перебрался в жилую часть землянки, сдвинул сплетенную из прутьев ивняка крышку и выбрался наружу.
Вдохнул остро пахнущий рекой свежий осенний воздух, уселся на взгорке, поджал ноги под себя и, молитвенно сложив ладони, впился глазами в сверкающую на солнце Госпожу Амур. Обычно она ему помогала.
Но едва он настроился и задал Амур-Эджен свой первый вопрос, как от реки послышалось фырканье лошадей и деревянный стук весел, а затем далеко внизу, у берега, распрямилась в рост маленькая человеческая фигурка.
Курбан прищурился и недоуменно моргнул – это был русский! И не из тех, что привозят хунгузам оружие и муку, вывозя обратно тайно намытое в Маньчжурии золото, нет; уже по развороту плеч было видно: это воин!
Шаман глотнул и замер. Курб-Эджен постоянно твердила, что когда-нибудь Орус-хан придет на землю богатыря Манджушри. Но он никогда бы не подумал, что это случится так быстро.
– Великий Эрлик! – растерянно пробормотал Курбан и вдруг осознал весь ужас положения и яростно и одновременно жалобно заскулил: – Эджен! Что мне делать, Курб-Эджен?! Как я справлюсь один – без тебя?!
* * *
В Благовещенск офицеры в отставке Семенов и Энгельгардт приехали еще поутру, небезосновательно рассчитывая в течение дня переправиться через Амур, оформить на китайской стороне все необходимые документы и переночевать уже в Айгуне. Но застряли на таможне сразу и надолго.
– Голубчик, – гневно пыхал в аккуратную, точь-в-точь как у Его Величества Николая II бородку Андрей Карлович, – у нас казенная экспедиция! Вы не смеете нас задерживать!
– А никто вас и не держит, ваше благородие, а бумаги ваши я все оформил, – лениво отмахивался таможенник.
– Но билетов-то нет! – напирал Энгельгардт. – Как мы в Китай попадем?
– А я что сделаю? – хмыкал службист. – Я не кассир и не перевозчик. Ждите… следующий пароход будет послезавтра.
– Так найдите лодку! Паром! Черта лысого! – вспыхивал Энгельгардт. – На что вас сюда поставили?!
– То-то и оно, что поставить-то поставили, а ни лодок, ни парома мне никто не дал, – криво улыбался таможенник. – И вообще вас здесь много, а я один. Ждите, ваше благородие. Сами видите, здесь все ждут-с.
Семенов пока не вмешивался. Он уже видел, что ждут здесь далеко не все; торговцы – что наши, что китайские – грузились один за другим. Впрочем, и те из государевых чиновников, кто, сунув две-три хрустящие купюры в рукав, уединялся с местными унтерами в будке погранпоста, в обиде не оставались. Вскоре они выходили и, раскрасневшиеся от пережитого позора и тем не менее довольные результатом, тут же, согнув плечи и стараясь не смотреть по сторонам, семенили этими мелкими шажками пристыженных людей к битком забитой свободными лодками пристани.
Семенов глянул в сторону мающихся на жаре четверых казаков, на переступающих с ноги на ногу лошадей и тронул барона за рукав.
– Они взятки ждут, Андрей Карлович.
– Вот еще скажете! – вспыхнул Энгельгардт. – Это же русские офицеры! Стыдитесь, Иван Алексеевич!
Семенов пожал плечами и как бы ненароком глянул в сторону очередной партии уже вынырнувших из будки погранпоста счастливчиков. Андрей Карлович должен был оценить этот ненавязчивый полужест.
– Ну, хорошо… положим, вы правы, – перешел на свистящий заговорщический шепот явно видящий то же самое барон. – Но даже если и так… мы не можем начинать порученную Его Величеством миссию с взятки! Не мне вам объяснять…
Семенов уныло кивнул.
– Ваши благородия, – переминаясь с ноги на ногу, подошел к ним урядник Чагадаев, самый старший из казаков. – Разрешите сказать…
– Ну? – взыскующе глянул на него сверху вниз Энгельгардт.
– Надо китайцев нанимать, – виновато развел руками урядник, – иначе нам и до Покрова не перебраться.
– Каких таких китайцев? – насторожился Энгельгардт. – При чем здесь китайцы?
– Мне местные мужики сказали, они здесь тоже перевоз держат. А берут вдвое меньше, чем на казенном…
– Так ведь они, поди, и податей не платят, – ядовито сказал барон, – знаю я этих китайцев… небось одни контрабандисты…
Семенов крякнул и отвел глаза в сторону. Эта немецкая добропорядочность Андрея Карловича уже начала его раздражать.
Некоторое время все трое так и стояли, словно ожидая, что явится кто-то, кто все сделает вместо них, и наконец Андрей Карлович не выдержал. Кинул быстрый воровской взгляд на застрявших у погранпоста, измученных не столько дорогой, сколько неизвестностью путников, через силу улыбнулся и повернулся к Семенову.
– А что? Въехать в Китай на китайцах – в этом даже есть что-то романтическое! Как думаете, господин поручик?
Семенов с облегчением вздохнул и задорно щелкнул каблуками кавалерийских сапог.
– Жду ваших приказаний, господин полковник!
* * *
Едва решение было принято, Чагадаев исчез и вскоре появился с маленьким вертким китайчонком неопределенного возраста с коротким, как выстрел, именем Бао. Тут же назвали цену, хлопнули по рукам и, немедля покинув это безнадежное место, спустились вниз по течению Амура версты на четыре – к следующему пограничному посту.
Китаец подбежал к покуривающим на взгорке у бережка пограничникам, без слов сунул им одну из только что полученных от господ купюр и тут же, потянув за привязанную к колышку веревку, с натугой выволок из камышей длинную шестивесельную лодку.
– Ваше благородие, – на почти чистом русском языке крикнул он, – садись, пожалуйста!
Казаки покосились на пограничников, поняли, что все улажено, и стремительно побросали поклажу в лодку. Затем завели лошадей в воду, привязали за узды к ввинченным в борта кольцам и, пропустив офицеров на корму, дружно взялись за весла.
Семенов смотрел во все глаза, но лишь когда лодка отошла от берега на две-три сотни саженей, он осознал, насколько велик Амур! Казалось, ему нет конца!
– Лошади-то доплывут? – скрывая охватившую тело нервную дрожь, деловито озаботился он.
Чагадаев улыбнулся и кивнул. И в тот же миг Семенов понял, что старый казак сразу же догадался, что за чувства скрыты за этой заботой о лошадях, и устыдился. Он принялся смотреть в чистую холодную воду, затем с тревогой отметил, что русский берег теперь совсем далеко, августовская вода слишком холодна и случись что – не доплыть… А затем раздался рев гудка, и сверху, от Благовещенска, показался пароход – тот самый, на который они так и не попали.
Отсюда он виделся таким маленьким, таким ничтожным на фоне величественной реки, что казалось, ткни пальцем – и потопишь. Но малыш не сдавался. Старательно пыхтя трубой, он шел сквозь холодные волны с таким упорством и такой отвагой, что Семенову стало смешно. И лишь тогда его отпустило. Он оглядел своих притихших и не менее чем он сам пораженных величием Амура путников, облегченно вздохнул и откинулся на мешок с поклажей, чувствуя, как мощными сладостными волнами вливается в него сила, исходящая от дикой, варварской красоты Сибири.
* * *
Когда лодка ткнулась в берег, Семенов был уже совершенно опьянен впечатлениями. Предоставив заниматься поклажей нижним чинам, он, пошатываясь, выбрался на берег, расправил плечи и с наслаждением вдохнул – полной грудью.
«Ну что, здравствуй, Маньчжурия!.. Здравствуй, новая русская земля!..»
Просидев за секретными и почти секретными бумагами более двух лет, бывший поручик Семенов знал об этих краях почти все. Он совершенно точно знал, на каких именно реках моют золото и где добывают серебро. Весьма нехудо представлял себе, какие из рек предположительно судоходны и какие из горных перевалов имеют военно-стратегическое значение. Он даже знал, правда, уже не так точно, где расположены главные становища хунгузов и казармы вяло преследующих их цинских войск.
Десятки, а то и сотни бумаг самого разного значения стекались в канцелярию Азиатской части Главного штаба каждую неделю, чтобы аккуратно пронумерованными и подшитыми осесть в бескрайних архивах. И уж за те два года, что он там прослужил, Семенов узнал многое.
– Извольте, Иван Алексеевич, ваша кобыла, – окликнул его Чагадаев, и Семенов благодарно кивнул, взлетел в седло и медленно тронулся вслед отряду.
Нет, он не жалел об утраченном. Ни работа в Главном штабе, ни суетная петербуржская жизнь не давали ему того, что он так остро почувствовал здесь: возможности самостоятельно вершить свою судьбу.
* * *
С того самого мгновения, как он увидел русских, Курбан знал, что у него более нет возможности следовать своей прежней судьбе. Двадцать четыре года назад, когда он принял свое первое посвящение, Курб-Эджен увидела Тигра, приказавшего ждать воинов Орус-хана. Потому что только тогда духи укажут ее внуку дальнейший путь. И вот теперь они пришли.
– Извольте, Иван Алексеевич, ваша кобыла… – весело сказал один из русских.
Курбан крепко прижал захваченное из землянки старое кремневое ружье к груди, пригнулся и, бесшумно ступая по узким желтым листьям ивняка, стремительно двинулся вслед за отрядом. Он понимал, что ему обязательно будет дан знак, но какой и когда, не взялась бы сказать даже сама Курб-Эджен.
Едва успевая за лошадьми, он обогнул мысок, двинулся в сторону заросшей ивняком реки и вскоре сообразил, что русские намерены берегом выйти к Айгуню, и досадливо поморщился. Он не любил заходить в города – в основном из-за полиции, еще с тех пор, как выпрашивал вместе с матерью подаяние. Но как остановить русских и надо ли их останавливать вообще, сообразить не успевал. И только глянув на каменистый гребень напротив, понял, что все давно решено и духи уже не оставляют ему выбора.
* * *
Чтобы выйти к Айгуню, отряд обогнул мысок и берегом двинулся в сторону заросшей желтеющим ивняком быстрой речушки. Свежий вечерний воздух касался разгоряченных дорогой щек, желтая мелкая листва, трепеща, осыпалась на остывшую осеннюю землю, а вода безвестного притока великого Амура журчала столь приветливо, что Семенов не выдержал.
Он молодецки спрыгнул с лошади, вошел в прозрачный поток, нагнулся и принялся неторопливо, наслаждаясь каждой секундой жизни, плескать в разгоряченное лицо прозрачной, почти ледяной водой.
– Только не пейте, поручик! – весело окликнул его Энгельгардт. – А то простынете и не исполните своей исторической миссии!
– Угу, – со смешком отозвался Семенов, набрал в ладонь и глотнул вожделенной влаги и тут же услышал характерный сухой щелчок.
Вода в полутора саженях от поручика вздыбилась и обдала его с ног до головы веером холодных брызг. Семенов оторопело моргнул: вдоль берега прямо к нему течение медленно сносило лежащего лицом вниз есаула Чагадаева, и от черной косматой папахи его во все стороны растекалось бледно-розовое кровавое пятно.
– Хунгузы! – яростно заорал кто-то, и Семенов пришел в себя и кинулся к лошади.
– Справа!
Над ухом взвизгнула пуля, и лошадь Семенова всхрапнула, встала на дыбы и тут же рухнула набок, хрипя и брызгая кровью. Он растерянно огляделся по сторонам, словно ища хоть какой-нибудь поддержки, и сразу же увидел: поздно. Трое ушедших вперед казаков, да и сам начальник экспедиции, лежали на том берегу в абсолютно немыслимых для живого человека позах.
Семенов кинулся к агонизирующей лошади, сорвал притороченную к седлу винтовку, вставил обойму, передернул затвор, и тут же со всех сторон – и справа, и слева от него – показались всадники, а вода в реке буквально вспенилась от пуль.
Он бросился в сторону, под защиту ивняка, но его тут же нагнали и ударили чем-то тяжелым в затылок. В глазах у Семенова брызнули фиолетовые искры, и он покатился по каменистой земле… но тут же заставил себя встать и развернуться к врагу лицом.
Нагнавший его хунгуз теперь висел ногой в стремени, а его лошадь, беспрерывно всхрапывая и переступая ногами, медленно волокла безвольно раскинувшего руки хозяина головой по камням.
У реки снова заулюлюкали, и Семенов кинулся к лошади хунгуза, освободил стремя, вскочил в седло и пустился берегом речушки прочь от Амура.
«В Айгунь! – билась в голове одна-единственная тревожная мысль. – В консульство!»
* * *
Курбан так и не сумел объяснить себе, зачем вмешался и выстрелил в хунгуза. Но дело было сделано, и русский уехал, а хунгузы, быстро собрав оружие и лошадей и подобрав единственного убитого аньду, исчезли в сумерках так же стремительно, как и появились.
«Проверить? – подумал Курбан. – Может, будет знак?»
Внимательно прислушавшись к удаляющемуся стуку копыт, он осторожно спустился к реке и начал обходить русских – одного за другим.
Это определенно были воины – точь-в-точь как предсказал бабушке Тигр, и они были мертвы. И только один, с красивой окладистой бородкой, сумел отползти в сторону и забиться в ивняк. Курбан перевернул его на спину, заглянул в мутные, испуганные глаза и цокнул языком.
– Бажи? – И видя, что тот не понимает, перешел на русский: – Нацальник?
Русский судорожно глотнул.
– Моя фамилия Энгельгардт… – с трудом выговорил он, – немедленно сообщите русскому консулу в Айгуне…
Курбан достал из ножен длинный тесак и, убрав поднятую в жесте обороны пухлую белую руку, взрезал пропитанный кровью полувоенный сюртук. Осмотрел рану, покривился и сунул тесак обратно в ножны.
– Я требую, чтобы вы сообщили консулу… – уже теряя сознание, пробормотал русский.
Курбан вздохнул, примерился, оторвал русского от земли и с усилием взвалил огромное рыхлое тело на спину.
* * *
То, что оторваться удалось, поручик сообразил быстро, но столь же быстро стало ясно и то, что он заплутал. Свернув направо в полутора верстах от устья речушки и перевалив через пологий бугор, Семенов рассчитывал таким же распадком вернуться на берег. Однако ни спустя четверть часа, ни даже через час Амура так и не увидел. А тем временем вокруг стремительно темнело.
Семенов благоразумно погнал трофейную лошадь на ближайший холм, сориентировался по россыпям желтых огней русского Благовещенска и китайского Айгуня, подтвердил себе, что выбрал верное направление, и снова попытался выбраться к Амуру. Но бесчисленные холмы были разбросаны столь прихотливо, что он снова заплутал.
Он проклял все – от своего мальчишеского поступка воспользоваться услугами китайца и пересечь Амур несколькими верстами ниже главных пограничных постов до самой идеи начать новую жизнь в далекой, враждебной стране. И только через три с лишним часа, глубокой ночью, все-таки добрался до места.
Китайскую таможню Семенов нашел быстро, но убедился, что она уже закрыта, а все переправившиеся сегодня русские уже разошлись по квартирам, а то и тронулись в путь. Тогда он кинулся искать консульство, но вскоре сообразил, что понятия не имеет, где оно может находиться. И лишь увидев двухэтажное здание с густо зарешеченными окнами, он понял, что ему наконец-то повезло и это либо тюрьма, либо полицейский участок.
– Где мне найти начальника полиции? – хриплым, не своим голосом спросил он у одетого в странную, до колен, рубаху вооруженного трехлинейкой постового.
Тот качнул выбритым лбом и ответил что-то на китайском – быстро и непонятно.
Семенов чертыхнулся и попытался пройти внутрь участка, но постовой жестко отбросил его назад.
– Я русский подданный, – уже зверея, с угрозой произнес Семенов. – И на экспедицию Его Величества совершено нападение! На вашей территории! Пятеро убиты!
Постовой сделал отсутствующее выражение лица, так, словно Семенов и не существовал, и тогда поручик совсем потерял голову. Он бросился на него, схватил за грудки и, тряся изо всех сил, завопил:
– Мне просто нужен ваш начальник полиции! Ты понимаешь?!
Постовой перехватил его за кисть, повернул, и в следующее мгновение Семенов оказался на коленях, а еще через несколько секунд его подхватили и, завернув руки за спину, втащили внутрь и поволокли по узкому длинному коридору. Затолкали в маленькую, тускло освещенную комнату, обыскали карманы, отобрали все, что нашли, и так же стремительно сунули в камеру за тяжелой железной дверью.
* * *
Довольно быстро русский начал кашлять и пускать кровавую слюну, и Курбан с неодобрением покачал головой. Он уже видел, что, скорее всего, задето легкое. Быстро перебрав оставшиеся от бабушки запасы целебных трав, он отобрал несколько из них, аккуратно, чтобы не потревожить раненого, срезал с него китель и тщательно обработал входное пулевое отверстие. Теперь нужно было вытащить пулю.
Курбан развел в кане огонь, поставил греться котел с водой, достал записанные на длинных лентах розового шелка бабушкины рецепты и разложил на гладком черном валуне все ножи, что у него были. Подергал русского за красивую бороду и, когда тот открыл глаза, с трудом вспоминая все, чему выучил его когда-то русский священник, произнес:
– Спать не надо. На меня смотри, бисово отродье.
Русский непонимающе моргнул.
– Лечить надо, – пояснил Курбан и, убедившись, что русский понял, нырнул за полог – в святилище.
Оставив русского начальника в живых, духи уже дали ему знак, но он еще должен был выяснить, для чего им нужен русский – тем более живой. Курбан опустился перед статуей угасающего Будды и, молитвенно сложив руки перед собой, прикрыл глаза; некоторое время прождал и разочарованно вздохнул: откровение не приходило.
Тогда он расстелил перед Буддой гладкий гремящий кусок бараньей кожи, вымоченной в семи травах, и достал из особого мешка никогда не бывшие в детских руках альчики. Бросил и поразился: косточки ясно показали, что Будде нужен сам русский!
– Веселое сегодня настроение у благороднейшего Будды. Все шутит… – укоризненно покачал головой Курбан, кинул альчики еще раз и обомлел: кости сложились на коже самым невероятным образом, четко выстроив недвусмысленно читаемый символ «Жертва».
Курбан глотнул. Он знал, что иногда боги не удовлетворяются бараньей кровью; даже его бабушка – тогда, тридцать шесть лет назад, – смогла отыскать его в доме русского попа лишь после того, как принесла в жертву Отхан-Эхе – Матушке-огню – купленного за сорок лянов новорожденного китайчонка.
Он похолодел и, понимая, что смертельно оскорбляет этим богов, бросил альчики в третий раз – на тот случай, если вышла ошибка. Бросок был слишком силен, так что косточки раскатились во все стороны, но даже так он видел: кости снова сложились в символ «Жертва»! Вот только теперь этот символ был перевернут вверх ногами…
Это было смертельно опасно – для него в первую очередь. А потому Курбан трясущимися руками собрал и сунул обратно в мешок альчики, свернул трубочкой баранью кожу и, беспрерывно кланяясь гневно пронзающему его испепеляющим взглядом нефритовому Шакья-Мине-Бурхану, попятился прочь. Выбрался за полог и только здесь осмелился с облегчением выдохнуть. По крайней мере, теперь он точно знал, что нужно для выздоровления сидящей в статуе души-сульде.
Русский начальник был в сознании. Видя, что абориген поставил воду на огонь и даже достал какие-то пусть и исписанные иероглифами, но относительно чистые тряпки, он почти совсем успокоился.
– Там… в кителе… в кармане… – беспрерывно покашливая и пуская розовую пену, выдавил он, – там… два рубля серебром…
Курбан внимательно слушал.
– Так ты, братец, возьми их себе на водку… – закончил мысль русский и с чувством исполненного долга прикрыл глаза.
Орус-бажи был так уверен в своей начальственной власти, что нисколько не встревожился – ни когда Курбан его раздевал, ни когда Курбан, вскипятив воду, бережно обмывал его белое полное тело в отваре из семи священных трав, ни когда обкуривал его сандалом и смирной с головы до пят. И только оказавшись у самого подножия пованивающей тухлой кровью нефритовой статуи, русский забеспокоился:
– И, кстати, ты послал кого-нибудь в консульство?
Курбан проверил большим пальцем остроту лезвия жертвенного кремниевого ножа, не давая русскому увернуться, прижал его руки своими коленями, а голову – рукой прямо к стопам Будды и быстро провел ножом по булькнувшему белому горлу.
Не обращая внимания на хрипы и клокотание и продолжая удерживать хаотично дергающееся, агонизирующее полное тело, он аккуратно собрал жертвенную кровь в глубокую нефритовую чашу и, громко воздав хвалу благороднейшему из благороднейших Будд, поднес ее к каменному лицу. Мазнул кровью по губам, прочертил на зеленоватом лбу и округлых щеках три креста, а остальную просто вылил сверху.
Тело русского начальника дернулось еще один – последний – раз и замерло, а Курбан впился глазами в каменное лицо, пытаясь угадать в стекающих по нему вязких коричневых струях свое будущее. И впервые за много лет ничего не видел.
Нет, он не мог ошибиться! И бывший полковой писарь, а ныне самый сильный святой всего Уч-Курбустана совершенно точно объявил, чего хочет. Да и альчики легли так, как надо! Трижды! И тем не менее Будда молчал.
– Ты будешь говорить?! – разозлился Курбан. – Чего молчишь?! Или, пока там на небе сидел, говорить разучился?!
И тогда Будда улыбнулся ему этой своей особенной улыбкой и тут же стал пустым и холодным.
Курбан растерянно моргнул, а затем подскочил, схватил жирник и бросился к статуе. Вгляделся в каменные глаза, ударил себя кулаком в лоб и горестно взвыл.
Будда был мертв.
* * *
В августе 1897 года Его Величество Вильгельм II по приглашению Его Величества Николая II выехал в Петергоф – не без колебаний.
1 2 3 4
Загрузка...
научные статьи:   закон пассионарности и закон завоевания этносазакон о последствиях любой катастрофы и  идеальная школа


загрузка...

А-П

П-Я