Положительные эмоции магазин Водолей 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Ему хотелось оказаться подальше от побережья Атлантического океана, подальше от западной оконечности Европейского континента, но в то же время на перепутье дорог, которые он так любил, в таком месте, где он мог бы легко получать известия отовсюду. Поэтому он и находился теперь в Экс-ан-Прованс. Поэтому теперь он пребывал в покое и безопасности и, пребывая в покое и безопасности, продолжал размышлять о дурном ветре, что занес его сюда. Пригревшись у огня, он заснул.Он проснулся рано утром, окоченев от холода, и решил подождать, пока окончательно рассветет. Тем временем он разжег огонь, вскипятил молоко и выпил его, покрошив туда хлеба; он делал это со старательностью человека, которому делать больше совершенно нечего, располагающего всем временем мира для того, чтобы ничего не делать. Посланец томился от безделья, но он хорошо знал: на службе у Филиппа такое количество людей, разбросанных повсюду, что он мог столкнуться с ними в любом месте, где бы ни находился. Возможно, Экс — не лучшее место, чтобы спасаться здесь от преследования, но — кто знает? — ведь и сама причина бегства может подчас определять расположение норы, служащей для укрытия. Они этого не знали, это было ведомо лишь ему.Наконец стало совсем светло, и Посланец вышел на улицу, направляясь к баням, стоявшим на горячем источнике, что в конце улицы Доброго Пастыря. Ему было необходимо расслабиться, дать себе волю; произнеся мысленно последнее слово, он улыбнулся: скольким людям дана была воля по приказу, исходившему из его уст от имени Суда Святой Инквизиции; теперь же он сам решил дать волю своему телу, погрузившись в теплую воду целебного источника, и подумать о том, что ему следует предпринять в ближайшие дни. Воспоминание о Симоне и о ребенке не позволяло ему поступить так, как он давно бы уже поступил, не будь в этом мире двух существ, которые влекли его к себе с неведомой ему прежде силой. Не будь он связан ими, он давно бы уже оставил свое убежище в Эксе и вновь пустился в путь, чтобы затеряться и исчезнуть в странствиях. Он знал: это было единственно верное решение. Худшее же, что он мог сделать, — это как раз то, что он делал сейчас: затаиться в каком-нибудь месте и ждать, пока за ним придут. Постоянное передвижение обеспечивало неуловимость, трудность обнаружения. Да, нужно было бы отправиться в путь. Но что-то в нем изменилось. Хорошо зная все эти истины, те немногочисленные истины, которые позволили бы ему выжить, он в то же время осознавал, что не хочет отправляться в путь, что единственно возможный для него сейчас путь — это дорога домой. Что дало бы ему теперь новое путешествие по Европе? С каждым шагом он бы все больше удалялся от того, что более всего любил. Раньше, напротив, каждый шаг приближал его к тому, что его более всего влекло: вечное изменение, вечный вопрос, непреходящее сомнение. Теперь же главная истина ждала его в милой сердцу долине Сальседо, где было все, что он любил. И потому лишь один путь был для него теперь возможен: путь домой.Теплые воды вернули ему покой и умиротворение, которых лишила его эта ночь. Если в течение месяца он так и не получит известий о том, что же было причиной его вынужденного бегства, он вернется в Испанию и направится прямо к Филиппу, чтобы сообщить о своем решении: он все оставляет и уединяется до конца дней своих в имении в Сальседо… Таково его намерение.Он вышел из воды, оделся и прогулялся по Эксу. Когда наступило время обеда, он направился в Мануар, старинный постоялый двор, принадлежавший его приятелю, и провел там весь остаток дня до самого вечера; потом он направился к дому, зная, что ему предстоит длинная ночь. Когда он пришел, его уже ждали. XVII На следующее утро Приглашенный Профессор проснулся довольно поздно; была суббота, и мысль о том, что ему предстоит провести конец недели в одиночестве, привела его в ужас; напуганный этой возможностью, он быстро оделся и вышел на улицу, не зная толком, куда идти. Он спустился к факультету и увидел, что тот закрыт и что он не сможет проникнуть даже на университетскую территорию: у него не было удостоверения, а охранник, который работал по выходным, его не знал. Впрочем, что ему было делать одному в университете? Когда он поднялся снова в город, солнце палило нещадно, и он решил прогуляться по бульвару Мирабо в надежде встретить какого-нибудь знакомого, прячущегося от солнца в густой тени гигантских платанов; но и там он никого не встретил. Утро незаметно прошло, делать ему было совершенно нечего, и он решил посидеть в кафе «Deux Garзons» и посмотреть, не появится ли кто-нибудь, кто поможет ему скоротать день. Интересно, где сейчас Клэр? Ему оставалось пробыть в Эксе еще совсем немного, и вот в последний момент вдруг появляется эта девушка, чтобы усложнить ему жизнь. По правде говоря, он был слишком развращен той легкостью, с какой отправлялся в постель с другими женщинами; тем горестнее было его беспокойство, скорее даже уверенность в том, что после всех его похождений, именно теперь, когда наступил наконец момент истины, Клэр отыщет какой-нибудь предлог или, что еще хуже, уйдет и вовсе без всякого предлога, оставив его в полном одиночестве. Если бы он остановился на Мирей, или хотя бы на Люсиль, или на какой-нибудь другой девушке, чьи красноречивые взгляды не оставляли никакого места сомнениям, он наверняка находился бы сейчас в бассейне — в бассейне? — или на пляже, загорая рядом с красоткой в бикини. Девушка могла бы обойтись и без верхней части купальника, он ничего не имел против этого.Он поднялся с плетеного кресла, в котором сидел, заплатил и с большим трудом — солнце уже жгло невыносимо — пошел вверх по направлению к бассейну. Его машина, запертая на территории университетского городка, должно быть, уже раскалилась на солнце; в выходные дни у него не будет даже машины.Уже подходя к бассейну, он вдруг вспомнил, что у него с собой нет ни пресловутой и непременной купальной шапочки за семь франков, каких он за последнее время купил уже целых три, ни купального костюма, обязательного в этом бассейне, как и во всех остальных бассейнах страны. Он повернулся и пошел назад, в конце концов так даже лучше: к вечеру он поднимется сюда снова, будет чем себя занять.Он снова направился вниз и по дороге купил немного зелени, сладкого перца, помидоров и лука, чтобы приготовить себе освежающий салат, который поможет ему бороться с доводящей его до безумия жарой. Он собирался положить овощи сначала в морозилку, чтобы минут через десять вынуть их оттуда уже охлажденными и освежающими.Придя домой, он так и сделал, но перед этим тщательно их промыл и нарезал на кусочки. Пока овощи охлаждались в морозилке, он, чтобы скоротать время, разделся и принял душ. Ему надоело стоять и намыливаться, ему надоело ничего не делать, и тогда он сел на дно ванны и стал насвистывать песенки; вода из душа продолжала литься, и, когда она, стекая по лицу, доходила до губ, свист превращался в некое подобие чириканья сомнительного музыкального свойства. Наконец он вышел из-под душа и, не вытираясь, мокрым ходил по дому, оставляя за собой повсюду ручейки воды. Когда-то, когда некоторое время он жил в южных широтах, из-за жары он становился под душ прямо в халате и потом бродил по дому как мокрая курица, пока его тело не высыхало вместе с одеждой; но то ли из-за халата, то ли из-за воды, то ли из-за южных широт, так или иначе, после этих подвигов у него появился ревматизм, который с наступлением зимы мучил и изматывал его, отдаваясь болью в позвоночнике, ломотой в коленях, ограничивая подвижность; поэтому теперь он решил обойтись без халата и удовольствовался тем, что ходил по дому голый и мокрый.Он приготовил салат со старанием человека, которому совершенно нечего делать и которому предстоит провести долгие тоскливые часы в одиночестве. Потом он сел и не спеша съел салат. После душа он почувствовал аппетит, впрочем, этому способствовала и прогулка, а кроме того, он ведь еще не обедал, и тогда он решил взбить несколько яиц и приготовить французский омлет. Он открыл банку макрели, перемешал консервы со взбитым яйцом, выпил пива и таким образом постепенно восполнил недостаток калорий, что и требовалось сделать. Несомненно, его аппетиту способствовало также и мучительное волнение, которое он испытывал. Он слишком много думал о Клэр, он желал ее сильнее, чем считал нужным, и это было плохо: ему оставалось провести в Эксе совсем немного дней, а то, как развивались события, менее всего приближало его к заветной цели. Когда он завершил свою трапезу, он уже совершенно высох и вновь ощутил жару, жару и послеобеденную сонливость. Он пошел в спальню, бросился на кровать и заснул глубоким сном. * * * Проснулся он, когда уже стемнело и стало свежо. Сначала он почувствовал холод, от которого начал пробуждаться, и понял, что надо залезть под простыню, но ему не хотелось двигаться; потом он все-таки решил это сделать, чувствуя, однако, что от резких движений может проснуться окончательно; и тогда он задумал сделать все постепенно: сначала отодвинулся на край кровати, затем приподнял простыню, освободив себе место, потом засунул под простыню ногу и наконец залез под нее весь, ощутив мягкую свежесть ткани. И все-таки он проснулся. Понемногу он стал осознавать, что день подходит к концу, ощутил прохладу летнего вечера, услышал пение птиц, которые выводили свои трели, прячась в листве платанов на площади перед дворцом Архиепископа; так громко поют птицы в предвечерние часы, когда их охватывает страх перед наступающей темнотой, перед исчезновением дневного чуда — солнца, когда все превращается в мрак. Он понял, что этот день полностью потерян для него, и со страхом подумал о долгом воскресенье, что ждет его впереди.Он встал и пошел к холодильнику. После сиесты ему всегда хотелось есть, и теперь он очень надеялся найти какой-нибудь апельсин, чтобы наполнить рот его кисло-сладким соком и заглушить неприятный горьковатый вкус, который бывает во рту после сна. Апельсинов не было, и он удовольствовался бананом и несколькими крупными абрикосами, которые, вероятно, долго хранились в какой-нибудь здешней холодильной камере. Он вспомнил о письме, все еще лежавшем на ночном столике, вернулся, чтобы взять его, и прямо там, уплетая сочные абрикосы, возобновил чтение с того места, где он его бросил. Потом, еще раз пробежав текст глазами, он перечитал некоторые места и наконец прочел все до конца. * * * …которые посему вполне могли показаться притворными. Я прочел ему молитвы, коими Церковь наша помогает сынам своим праведно отойти в мир иной, и тут поднялся к нам альгвасил, ибо наступило уже утро. Услышав, что тот вошел, осужденный приблизился к нему и спросил, настал ли уж час, на что тот ответил, что да, настал. Тогда он попросил, чтобы вошел Секретарь, и, когда тот вошел, сказал ему: «Добро пожаловать, Ваша Милость, ибо я исполнен решимости и готов принять смерть свою, и то, что Ваша Милость прибыли сюда, дабы даровать мне ее, великая для меня честь. Как видно, приговор сей не с неба ниспослан, и я принимаю его как наказание недостойному моему телу, а не как осуждение души моей. Пусть Ваша Милость скажет всем служителям Его Величества, имевшим отношение к сему делу, что я целую им руки, прошу у них прощения, ежели чем их обидел, ежели во гневе что им сказал, и, коли встречусь я с Его Божественным Величеством там, на небесах, буду просить Его, чтобы воздал Он каждому из них по заслугам, и пусть они не беспокоятся, я буду просить за них пред Господом нашим и за Его Величество тоже молить буду, дабы знал Господь, сколько он всего совершил и может еще совершить. Сеньор, я столь глуп, что до сего часа так и не ведаю, за что меня осуждают, а посему прошу Вас прочесть приговор, дабы прояснить мне сие, и пусть прочтут его не один, а много раз перед всем миром и, коли надо, пусть огласят его во всеуслышание; ибо не желаю я более жить ни минуты, будучи столь виновен в тяжких грехах». Он сказал все это на едином дыхании, не возвышая голоса, но и не понижая его, спокойно и твердо, и я испытал при этом не только восхищение, но и недоверие к последним доводам его речи, к чему я, впрочем, уже привык, порешив оставить попытки дойти до сути сего разума, который, отнюдь не превосходя моего, был столь от него отличен. Видя, как с ним обходится Секретарь, мы догадались, что он, видно, человек знатный, и то, что Ваша Милость теперь требует от меня рассказа о его последних часах, укрепляет меня в моих догадках относительно личности усопшего. Мы немало удивились, когда господин Секретарь ответил ему, что да, он зачтет ему приговор, но при этом никто более не должен присутствовать; и посему мы все удалились, и он прочел его наедине с осужденным в такой тайне и столь тихо, что никто из нас так и не узнал, за какое преступление и кто его осудил. И лишь когда чтение, по всей видимости, завершилось, а быть может, и в середине его, — хотя вскоре после того, как это произошло, дверь отворилась и Секретарь вышел, — вдруг раздался крик, протяжный и подобный рыданию, в котором, однако, можно было разобрать: «Ооооооооооо, негооооодяй!» Через какое-то время дверь отворилась, и я вошел, и в моем присутствии он молча подписал приговор. Следом вошли альгвасилы и охранники, что там находились, и в присутствии всех нас он сказал: «Ввиду близости моего смертного часа я, прежде чем предстать пред Господом нашим, заявляю, что никогда на протяжении всей моей жизни не имел я дерзости, желания или намерения совершить предательство пред Господом нашим, и все содеянное мною было в защиту Его и истинной веры, в коей был я воспитан под сенью епископата Компостелы, который я чту и коему остаюсь предан». Он умолк, и тогда я именем Крестовой Буллы отпустил ему грехи и сказал ему, что по ней получает он полное их отпущение, но прежде исповедовал его, оставив, как положено, отпущение грехов на последний час.Едва я закончил, он сам позвал палача и сказал: «Входи, добрый человек, входи, ведь во всей Земле моей не нашлось ни одного такого, как ты.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38


А-П

П-Я