https://wodolei.ru/catalog/mebel/zerkala/kruglye/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Не защита, а проходной двор! Ну, с Семы Батищева спрос невелик. Но Комов-то!.. О Сухове же нечего и говорить: один тайм еще отбегал, а во втором – с ног валился.
Скачков поднял руку, показывая, что хочет говорить. Перебранка прекратилась, игроки уставились на своего капитана.
– Тут… это самое… – неуверенно начал Скачков, усиленно разглядывая собственные ладони.
Сказать ему хотелось о многом. Тут была прошлогодняя обида на то, что его сплавили в «тираж», сжевали у него конец сезона, заставили расслабиться (всю зиму не готовился), а теперь, еще тяжелый, не вошедший в форму, он не может избавиться от ощущения, будто на поле за ним постоянно следят чьи-то злые глаза. Пора призвать к порядку Комова и Сухова. Ведь от них во многом зависят климат в команде, настрой в игре. Вот сейчас только, во встрече с «Торпедо», они тонко мстили Серебрякову тем, что постоянно оставляли его без мяча или давали плохой пас. Может быть, кое для кого это незаметно, но он-то, Скачков, видит, понимает! И еще хотелось сказать о том, что к хорошей игре ведет долгий, глубокий и скрытый процесс… Все это мелькало в голове, просилось на язык. Но его, как на грех, донимала постоянная едкая мысль о собственной вине за проигрыши – здесь, вот только что, и неделю назад, в Тбилиси. И Скачков неожиданно заговорил совсем не о том, о чем думал и что хотел сказать.
– Тут… про гол про этот… с Полетаевым, – пожал плечом. – Ломает, по-моему, всегда тот, у кого техники не хватает. Подкатом можно было, просто в мяч сыграть.
Напряженное внимание ребят давило, и Скачков извелся, подбирая слова, и все же говорил совсем не то, чего от него ждали.
– А вообще, знаете, давайте или играть, или бросать. Надоело. Все надоело! – закруглил свой неначатый разговор Скачков, злясь на себя. – Высказался, называется!
Краем глаза глянул на Ивана Степановича: хотел ведь и его поддержать – это же он вернул его в команду! На лице тренера такое выражение, точно у него болели зубы, и Скачкову стало совсем невмоготу. Нет, легче отыграть еще два тайма, чем говорить!
– Геша, – ласково, с глумливой вкрадчивостью позвал Комов, – Геша, милый, дорогой. Все правильно говоришь, все верно. Только зачем же пену-то пускаешь? Держать его надо было, хоть за трусы хватать. Подбирать-то за тобой приходится!
Ударил Комов по больному месту. Его, Скачкова, была вина в том, что он не успел к мячу на перехвате. Мячом завладел Полетаев и свободно вышел на ворота.
– Да знаю я, – пробормотал Скачков, – получилось…
– Ага! – злорадствовал, осклабясь, Комов. – Давай тогда местами поменяемся. Становись, подбирай за мной, – покажи технику. А я тебе нотацию буду читать. Это как будто полегче.
С расстроенным лицом Скачков склонился еще ниже. Он всегда завидовал тому, с какой уверенностью и апломбом держался в команде Комов. Манеру эту Комов усвоил сразу же, как только попал в число избранных. Но сегодня-то! Скачкову казалось, что подстрахуй его Комов, как положено, не сделай Полетаеву зверской «накладки» и не было бы в общем-то ничьей вины. По крайней мере скачковский промах не бросился бы так в глаза, – матч-то был на исходе. Так нет, налетел, как бульдозер!
– Брось, Кома, – неожиданно вмешался Мухин, «Муха», правый крайний нападения. – Сломал парня на целый сезон и еще чего-то… Брось!
Сначала, как только он сказал и замолк, во всех креслах ребята оцепенели и переглянулись. Удивило не заступничество Мухина, со-всем нет. Все поразились, что он вообще заговорил, решился подать свой голос. Работящий, неприхотливый на поле, Мухин отличался полнейшей бессловесностью в команде. Что бы ни происходило в раздевалке, какой бы ни кипел скандал, маленький Мухин неизменно сидел молчком в сторонке и неслышно собирал свою сумку.
Изумленный Сухов повернулся к Мухину всем телом.
– Здравствуйте, я ваша тетя! И этот туда же… А сам-то? С десяти метров мазанул. Безногий бы забил. Может, тебе ворота шире сделать?
– Сухов, – одернул его Иван Степанович, – вы же никому слова не даете сказать.
Замечание тренера возмутило Сухова.
– Кому я не даю сказать? Это мне не дают!
Из кресла, упираясь обеими руками, демонстративно поднялся Комов, расправил саженные плечи.
– Переста-ань! – процедил он приятелю. – Нашел тоже, где выступать. Не видишь, что ли?
Ясно было, что на очередном «чистилище» он уже молчать не станет. А скорей всего, еще до «чистилища» успеет излить кое-кому душу.
– Так теперь что, – не выдержал Батищев, стирая со щеки подсохшие бороздки пота, – теперь на вас молиться, да?
Парень простоватый – сын и внук шахтеров, Сема никогда и ни на кого из товарищей камня за пазухой не держал. Что на уме, то и на языке! Одна беда – в команде он держался на птичьих правах, в «основе» появлялся редко, больше в дубле, и оттого, сознавая свое место, всегда молчал. Но, значит, допекло ребят, если даже Батищев не утерпел! Сначала Мухин, теперь вот Сема… А уж кому-кому, но Батищеву право на голос не полагалось никогда.
– Гляди, – издевательски присвистнул Комов, – и резервные кашляют! Страдая от унижения, от своего вечного неполноправия в команде, Батищев умолк, зажал в коленях сомкнутые кулаки.
Заткнув всем рты, Комов закинул руки за голову, сладко, с хрустом потянулся.
– Ох-хо-хо-о… Пойдем-ка, Федюнь, лучше поплещемся. Тут не переслушаешь. Все идейные, все умные. Да и поздно.
Поглаживая себя по массивным плечам, по груди и животу, он, никого не замечая, направился в бассейн. Он пронес свой великолепный торс атлета мимо одетого в плащ тренера, – прошел, словно мимо пустого места. Старый футболист проводил его взглядом до самой двери – Комов так и не обернулся.
На пороге он нагнулся и, спиной ко всем, стал стаскивать с себя тугие шерстяные плавки. Напоследок звучно хлопнул себя по ляжке и снял с бедра какую-то пушинку.
– Федюнь, ты что, уснул? Не отставай.
– Задержитесь-ка на минутку, Комов, – негромко позвал Каретников. Тон тренера заставил всех насторожиться.
– Должен сказать вам, Комов, что такие нам в команде не нужны. Да, да, – именно нам, именно команде. И удивляться здесь нечему. Хватит безобразия. Пора кончать. – Иван Степанович утвердительно покивал Комову головой. – Так что давайте договоримся. Команд, как вы только что сказали, полно. Попробуйте подыскать себе место. Против перехода никаких возражений не будет. По крайней мере, с нашей стороны.
В раздевалке установилось гнетущее молчание. Такого поворота событий не ожидал никто, и в первую очередь сам Комов. Застыв в дверях, он смотрел на тренера, на ребят и не находил слов. Слышно стало, что в коридоре, давно обезлюдевшем, кто-то, крадучись, подошел к раздевалке и замер. Что там, неужели и Матвей Матвеич ушел?
Комов наконец взял себя в руки, заносчиво вскинул голову.
– Что же, слепой сказал: посмотрим!
Он с силой захлопнул за собой дверь и с разбегу бултыхнулся в бассейн.
Молчание еще давило на ребят. Однако, мало-помалу затрещали замки сумок, послышался стук бутс одна о другую, – сбивалась налипшая между шипов земля. Один Сухов сидел потрясенный, забытый всеми. Он отказывался верить собственным ушам. Кого – Комова? Самого Кому? Да это же… Сам Рытвин… И – вообще! Нет, нет, это тренер сгоряча, – так сказать, для воспитания, для собственного авторитета. Погорячился. Оба они сегодня малость погорячились. На «чистилище» объяснятся – и все.
Тем временем Иван Степанович, призывая к вниманию, громко хлопнул в ладоши и объявил:
– На сегодня все. Завтра в десять к автобусу. Кашлянув, Скачков поднял руку и попросил:
– Рановато в десять. В одиннадцать бы…
– Хорошо, в одиннадцать, – согласился Иван Степанович. – Все слышали? Попрошу без опозданий. Ждать никого не будем.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Как всякий футболист, Скачков был редким гостем в своей семье. Команда отпускалась по домам только после матчей, остальные дни ребята находились на тренировочной базе, вдали от города, от всех соблазнов, – режим.
Сыграв в Тбилиси, команда прилетела наконец домой, открывать сезон в родном городе, но тренер, угнетенный плохим началом и много думавший о первом матче на своем поле, объявил строгий режим и прямо из аэропорта увез всех на загородную базу. Исключения не было сделано даже ветеранам. С домашними ребята поговорили с базы по телефону, увидеться им удалось лишь вчера, на стадионе, на встрече дублирующих составов. После игры дублеров отпустили по домам, а игроки основного состава сели в автобус. Дождавшись отправления, Клавдия показала Скачкову два скрещенных пальца – давнишний условный знак о встрече. Скачков, прильнув лицом к стеклу, помахал ей рукой.
…Пустынным проходным двором, минуя арку, гулкую, высокую, Скачков шагал домой и торопился. Роса блестела на крышах темных запертых коробок гаражей. На детской площадке, не разглядев под ногами песка, Скачков увяз, запнулся и подобрал поломанный игрушечный грузовичок.
– Ах вы, люди-человеки, – проговорил он и, вытаскивая осторожно ноги, выбрался к покосившемуся «грибку», положил игрушку на скамейку.
Поверх деревьев отыскал он окна своей квартиры. Свет горел почему-то на кухне: конечно, Софья Казимировна, тетка Клавдии, коротает вечер за пасьянсом. «А Клавдия? – подумал он. – Может быть, еще со стадиона не вернулась?»
Скачков быстро вошел в подъезд, из руки в руку перекинул тяжелую сумку и тронул кнопку лифта.
Поднимаясь, Скачков обнаружил, что ключа от квартиры нет. После игры он так и не помылся, наспех переоделся в тренировочный костюм, набросил сверху плащ. «Помоюсь дома», – решил он, торопясь уйти из раздевалки. В бассейне остался плескаться один Комов и, видимо, не вылезал до тех пор, пока не разошлась вся команда, кроме Сухова. Федор его, конечно, обязательно дождется.
Дверь Скачкову открыла Клавдия, и он удивился:
– О, ты дома?
Клавдия встретила его в домашнем выцветшем халатике, с чалмой из полотенца на голове.
– Ты что так долго, Геш? Я уж решила, что вас опять не отпустили.
– Да так… – Поставив сумку и отодвинув ее ногой к стене, Скачков стал снимать плащ.
– Разувайся, – приказала Клавдия, с недоумением оглядывая мужа. – Чего-то в кедах, не помылся, не оделся… Ты что, в таком виде и по городу шел?
– Да там у нас… – Скачков поморщился. – Ерунда всякая.
Клавдия понимающе покачала головой:
– Поцапались?
– Вроде.
В одних носках он прошел в комнату и с удовольствием огляделся: чисто, тихо.
– А Маришка где?
– Анна Степановна была, взяла к себе. Я обещала, что мы за ней зайдем.
Мать Скачкова жила в старом железнодорожном поселке и время от времени забирала к себе внучку.
Клавдия не уходила, старалась поймать его взгляд, и Скачков догадался, что она видела его сегодняшний промах с Полетаевым, понимала, что с ним происходит. Она еще не знала, что в Тбилиси его пришлось заменить!..
– Ну, как тебе игрушка сегодня? – спросил он, стараясь говорить небрежно.
Вместо ответа Клавдия уклончиво пожала плечами.
Перед диваном с множеством разноцветных, искусно разложенных подушечек Геннадий стоял в сомнении. Всякий раз, попадая домой, он вынужден был осваиваться, как в гостях. Жалко было нарушать уютную мозаику подушечек, однако усталость пересилила – он сгреб их кучей в изголовье и лег, разбросив ноющие ноги.
Вытягиваясь, он пробормотал жене:
– Ты там валяй, занимайся… Я полежу… Что-то я сегодня… совсем… Присев на краешек дивана, Клавдия опустила руку на шершавый лоб мужа, слегка поворошила его жесткие, невымытые волосы.
– Ванна сейчас занята, подожди немного. – Потом спросила: – Переживаешь, да?
Все же она знала его, как никто другой.
Вздохнув, Скачков повернулся на бок, взял руку Клавдии и положил себе под щеку.
– Как там, на трибуне? – спросил он. – Наверное, хоронят? Болельщики, он знал, народ свирепый и не прощают ни одной ошибки.
– Да в общем-то… – замялась Клавдия, – немного есть.
Он лежал с закрытыми глазами. Клавдия не отнимала руки.
– А играли прилично, – похвалила она. – Мне понравилось. Не то что раньше. И, знаешь, в дубле у вас приличные ребята! Белецкий, Соломин… Валерка Турбин. Вчера как играли… Прямо кино!
Слушая, он расслаблял ноги, спину, давал отдых мышцам живота и плеч. После такой игры он испытывал одну огромную усталость, хотелось позабыть, что есть футбол, необходимость бегать, напрягаться из последних сил, спешить на перехват к мячу и постоянно, все долгих полтора часа игры, опасаться за собственные ворота.
– Но этот Комов ваш! – возмутилась Клавдия. – Все-таки за такие штуки надо бы судить.
– Да там… почти так и получилось.
– Ты устал? А может быть, помоешься, и мы немножечко пройдемся? Все равно же за Маришкой надо зайти. И к Звонаревым бы заглянули. А, Геш?
Бывая дома редко, наездами, Скачков привык к тому, что Клавдия живет своей, обособленной жизнью, которой он не знал, да и не интересовался. Какие-то у нее компании, знакомства, увлечения. Иногда она затаскивала к своим знакомым и его, но он уклонялся от таких встреч. Не до компаний, когда тащишься домой с таким усилием, словно на каждой ноге по гире! Они там веселятся, чокаются, треп идет о парижских кутежах знаменитого поэта, которого кто-то из присутствующих уподобился видеть «вот так вот, как тебя» в московском «Арагви», о неком завещании известного композитора в пользу опального писателя, о разводе режиссера и актрисы, – и все это с многозначительными недомолвками, с подмигиванием, с пальчиком к губам: дескать, не очень-то об этом следует распространяться, секрет-с… Тут же договаривались, что следует собраться завтра и пойти к одному художнику послушать запись модного перед революцией «Пупсика». И – тоже: где достал? Секрет!
– Геш, ты конечно с нами, старичок?
Какое там! Отказываясь, он опускал лицо и начинал сжимать и разжимать пальцы. Не поймут же, что ему через два дня снова выводить ребят на поле и – бегать, выносить тычки, толчки, подножки, удары локтем в шею, в плечи, – сплошные синяки потом! Но пусть бы синяки, и только. А если вдруг сфинтил и убегает подопечный, и ты торопишься за ним, вот-вот догонишь, а он, чувствуя твое дыхание, вдруг врежет с ходу по мячу!
1 2 3 4 5 6 7 8


А-П

П-Я