https://wodolei.ru/catalog/installation/klavishi-smyva/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


В то же время он поддерживал сношения и с Византией: старался обеспечить себе на случай нужды ее помощь, но вместе с тем заботился о том, чтобы византийское войско не было настолько сильным, чтобы победить самих римлян или остаться в Италии против его воли.
С другой стороны, он всеми силами старался ослабить могущество готов: он уверял правительство в полной безопасности и тем усыплял его бдительность, поддерживал борьбу партий среди готов. А партий у них было достаточно, самой сильной была партия могущественных Балтов, во главе которых стояли три герцога: Тулун, Ибба и Пинта; мало уступали Балтам Вользунги, во главе которых стоял герцог Гунтарис и граф Арагад; много было и других, которые неохотно уступали первенство Амалам. Кроме того, многие были недовольны тем, что престол занят ребенком, за которого правит женщина. Наконец, была сильная партия недовольных долгим миром, скучавших без войны; были также готы, недовольные мягким отношением правительства к римлянам. И только очень небольшое число лучших, самых благородных из готов поддерживало правительницу в ее стремлении поднять умственный уровень народа до высоты римлян.
Цетег старался, чтобы Амаласунта осталась во главе государства: при ее слабом, женском управлении недовольство и дробление на партии должно было увеличиться, и сила народа вместе с тем, падать. Больше всего боялся он, чтобы во главе готов не стал какой-либо энергичный, сильный человек, который сумел бы объединить силы. Вот почему его иногда сильно заботили проявления самостоятельности Аталариха, и он решил, что, если так пойдет дальше, придется устранить его с пути.
На Амаласунту он имел теперь безграничное влияние. Эта женщина, богато одаренная, с громадным честолюбием, хотела показать, что она может управлять государством не хуже самого способного мужчины. Это желание было в ней развито до болезненности.
У Теодориха не было сына, и ей часто еще в детстве приходилось слышать из уст отца и его приближенных сожаление о том, что у короля нет наследника-сына. Девочку оскорбляло то, что ее не считали способной носить корону, и горько плакала княжна о том, что она – не мальчик.
Шли годы, она росла, вей при дворе удивлялись ее необыкновенным способностям, чисто мужскому уму, мужеству, – и это не было лестью. Амаласунта действительно была одарена необычайно, но жалобы отца о том, что у него нет сына, все не прекращались и по-прежнему оскорбляли ее. Теперь она уже не плакала, а поставила себе целью показать, что женщина может заменить мужчину. Брак ее с герцогом Эвтарихом, одним из Амалов, не был счастлив: княгиня не любила своего мужа и крайне неохотно подчинялась ему, хотя он был очень даровитый человек. Он рано умер. Оставшись вдовой, она вздохнула свободно и, сгорая от честолюбия, решила после смерти отца стать опекуншей своего сына и правительницей. В ожидании власти эта холодная женщина почти спокойно перенесла смерть отца.
За управление государством она принялась с величайшим рвением: ей все хотелось сделать самой, одной, она не выносила ничьего совета, отдалила даже преданного Кассиодора. Только одного человека слушала она охотно, одному только доверяла – Цетегу. Он постоянно удивлялся ее мужскому уму и, кажется, не осмеливался даже подумать о том, чтобы влиять на нее, все его старания были, по-видимому, направлены только к тому, чтобы в точности исполнять ее распоряжения, планы. Ей и в голову не приходило, что хитрый римлянин умел всегда устроить так, что его мысли и желания она считала своими. Под его влиянием она отдалила от двора знатных готов, друзей ее отца, и окружила себя греками и римлянами, деньги, назначенные на приобретение военных кораблей, лошадей и вооружения для войска, она употребляла на укрепление и украшение Рима, – словом, под его влиянием она все более отдалялась от своего народа и все глубже ослабляла силу государства.
Глава III
Чтобы поддержать свое влияние на королеву, Цетег должен был часто бывать при дворе, а это вредило его делам в Риме. Поэтому он решил поместить при дворе кого-нибудь из преданных ему людей, кто бы слепо подчинялся ему, действовал всегда в его пользу и сообщал все, что случилось при дворе. Наиболее подходящей в этом случае личностью была Рустициана, вдова Боэция. Убедить королеву дозволить ей жить при дворе было легко, гораздо труднее было уговорить Рустициану принять эту милость. Долго все старания Цетега были напрасны, пока, наконец, ему не помог случай.
До казни своего отца и мужа Рустициана жила при дворе в Равенне. Дочь ее Камилла провела там вое свое детство. Когда Боэций был казнен, семья его подверглась преследованию: два сына его, Северий и Аниций, были заключены в тюрьму и приговорены к казни, но потом Теодорих заменил казнь изгнанием, и они уехали в Византию, где старались вооружить императора против готов. А Рустициана с Камиллой бежали в Галлию, где жили у одного из друзей казненного. Потом они получили позволение вернуться в Италию, но все имущество их было отобрано в казну. Они поселились вблизи Рима, в доме бывшего своего вольноотпущенного Корбулона.
Наступило лето. Все состоятельные жители города выехали за город, Рустициана же должна была оставаться в душном, тесном городском домике, – о вилле ей и думать было нечего. Но вот однажды Корбулон явился к ней и с замешательством сказал, что ему удалось купить за малую цену домик в горах. Конечно, этот крохотный домишко нельзя сравнивать с роскошными виллами, которыми владела раньше его госпожа. Но все же там нет пыли, и воздух в горах такой свежий, чистый, а около домика есть несколько деревьев и сад, где можно посадить цветы. И он думает, что госпоже будет приятнее провести лето там, чем в душном, пыльном городе. Рустициана и дочь ее были очень тронуты вниманием этого простого человека и обрадовались возможности подышать свежим воздухом. В тот же день они собрались и отправились в горы. Камилла ехала впереди, верхом на муле, Корбулон вел животное за повод. Они подъехали к горе, на склоне которой стоял домик, – оставалось только подняться на лесистую вершину, и он будет виден, как на ладони.
Добрый старик заранее представлял себе, как обрадуется дочь его госпожи, когда он укажет ей домик. Вот они уже и на вершине горы, но… что это? Корбулон сначала в смущении протер себе глаза, потом рассеянно оглянулся кругом, точно желая убедиться, что он не заблудился. Но нет, вот на опушке леса стоит огромная статуя Терминуса, древнего бога границ. А вправо от него должен быть купленный им домик и две грядки капусты и репы подле него. А между тем, ни домика, ни капусты нет, вместо них расстилается чудный парк, с роскошными клумбами чудных цветов, с прекрасными статуями, фонтанами, беседками. Дом был, но он также мало походил на тот, что купил Корбулон, как эти чудные клумбы – на его грядки репы и капусты. И откуда все это взялось?
Камилла же в восторге вскричала:
– О Корбулон, да ведь этот сад устроен совершенно также, как при дворце в Равенне, только он меньше! Какая прелесть!
И она погнала мула. Подъехав к дому, она быстро обежала аллеи сада, клумбы, и чем дольше она осматривала его, тем более находила всюду сходства с громадным садом при дворце в Равенне. В доме она заметила тоже сходство со старым. Особенно ее комната: те же занавесы, та же мебель, картины, статуэтки, вазы. Какая прелесть и какое приятное воспоминание!
– О Корбулон, как мог ты построить все это? – спросила она.
Но Корбулон ничего не понимал – одно ясно, что здесь совершено колдовство!
– Вот идет хромой Каппадокс! Слава Богу, хоть он не околдован! Он все объяснит нам!.. Эй, Каппадокс, ступай скорее сюда, объясни, что тут было? Хромой великан приблизился и рассказал:
– Несколько недель назад, когда ты, мой господин, прислал меня сюда, чтобы приготовить дом для матроны, явился какой-то знатный римлянин с целой толпой рабов и громадными телегами, нагруженными до верха. Он спросил меня, это ли та вилла, которую Корбулон купил для вдовы Боэция, и когда я ответил: «Эта», он заявил, что он – главный смотритель садов в Равенне, что один знатный римлянин, старый друг Боэция, желает позаботиться о семье казненного и поручил ему устроить и украсить эту виллу. Но, опасаясь преследования со стороны тирана, друг этот не хочет открывать своего имени. Затем закипела работа. Он скупил все ближайшие участки земли, развел сад, вырыл пруд, устроил фонтаны, беседки, выстроил дом. Я сначала боялся, думая: «А что если за все это придется расплачиваться моему господину? Несдобровать мне тогда!» И несколько раз хотел я дать тебе знать, что тут делается. Но римлянин частью лаской, частью силой не пускал меня отсюда, говорил, что все это должно быть сюрпризом для матроны. И только три дня назад все работы были окончены, он отпустил работников и сам уехал, щедро расплатившись за все. А теперь, господин, вот что я скажу тебе, – добавил раб, – конечно, ты можешь меня наказать или запереть в тюрьму. Можешь велеть высечь плетьми. Ты все можешь. Потому что ты ведь господин, а я раб. Но подумай, справедливо ли было бы это? Ты оставил меня смотреть за парой грядок капусты и репы, а под моей рукой выросло такое райское убежище.
Слезы благодарности выступили на глазах двух женщин, когда они выслушали рассказ: «О, есть еще благородные люди на земле! Есть еще друзья у семьи Боэция!» И горячая молитва за неизвестного друга вырвалась из глубины их душ.
Целые дни Камилла проводила на воздухе. Часто, не довольствуясь садом, она в сопровождении Дафнидионы, молоденькой дочери верного Корбулона, уходила в лес, который тянулся за садом. Однажды девушки зашли дальше обыкновенного. День был нестерпимо жаркий, и их начала мучить жажда. Дафнидиона заметила, что из одной скалы вытекал маленький родник. Вода была холодная и чистая, но вытекала такой тоненькой струйкой, что было трудно собрать ее столько, чтобы утолить жажду.
– О как жаль прекрасной влаги! – вскричала Камилла. – Вот если бы ты видела, как прелестно устроен источник в саду Равенны! Струя вытекает из бронзовой головы Тритона, бога моря, и собирается в широкий бассейн из темного мрамора. А здесь, как жаль, такой родник пропадает!
Через несколько дней девушки снова отправились в лес и подошли к месту, где был источник. Вдруг Дафнидиона, громко вскрикнув, остановилась и в ужасе молча указала рукой на место, где был источник. Камилла взглянула и также остановилась в изумлении: струя вытекала из бронзовой головы Тритона, и вода собиралась в широком бассейне из темного мрамора. Суеверная Дафнидиона ни на минуту не сомневалась, что это дело лесного духа. Закрыв лицо руками, чтобы не увидеть его, так как это было дурным предзнаменованием, она опрометью бросилась бежать домой. Но Камилла не верила в существование духов. «Конечно, кто-нибудь подслушал мои слова, когда мы здесь гуляли последний раз, – подумала она. – Но в таком случае этот человек должен быть и теперь где-нибудь поблизости, чтобы увидеть, какое впечатление произведет на нас его сюрприз». И с этой мыслью она внимательно огляделась: ветви одного из соседних кустов чуть заметно дрожали, Камилла бросилась туда. В эту минуту из куста вышел юноша.
– Прятки кончились – в смущении сказал он тихим голосом.
– Аталарих! Король! – вскричала Камилла в страхе, почти без сознания она опустилась на траву. Молодой король с испугом и восхищением смотрел на нее, и яркая краска залила его бледное лицо.
– Теперь бы умереть, – прошептал он, – тут, подле нее!
В это мгновение Камилла шевельнула рукой. Это движение привело короля в чувство. Он зачерпнул воды из мраморного бассейна и смочил виски девушки. Та открыла глаза, быстро оттолкнула руку короля и с громким криком: «Варвар! Убийца!» – вскочила, и бросилась бежать.
Аталарих не последовал за ней. «Варвар, убийца!» – со страшной болью повторил он и закрыл лицо руками.
Глава IV
Cо страшными рыданиями бросилась Камилла к матери и рассказала ей все: не было сомнения, что виллу устроил он, сын убийцы ее отца, нетрудно было понять, и зачем это: он любил ее. Чувства боролись в душе девушки.
Она росла во дворце Теодориха, целые дни проводила вместе с бледным и красивым маленьким Аталарихом, который был всегда так ласков с ней, так весело играл и рассказывал такие чудные истории. Дети были очень дружны и привязаны друг к другу. Проходили годы. Дети стали молодыми людьми, и детская дружба постепенно и незаметно начала переходить в иное, более горячее чувство. Но тут разразился удар над Боэцием, его казнили, семью его лишили имущества и сослали. Все окружавшие ее теперь – мать и друзья – ненавидели варвара-тирана и всю его семью и говорили только о мести. Под влиянием этих толков и тоски по отцу Камилла также стала ненавидеть Теодориха, а вместе и его внука Аталариха.
И вот этот ненавистный враг, потомок проклинаемого ею рода, на котором лежала кровь ее мученика-отца, – он осмелился признаться ей в любви. Тиран Италии осмелился надеяться, что дочь Боэция…
Рустициана, узнав, в чем дело, также страшно взволновалась и тотчас пригласила Цетега.
– Скажи же, что нам делать теперь? – спросила она, рассказав ему все. – Как спасти мое дитя? Куда везти ее?
– Куда? – ответил Цетег, – В Равенну, ко двору.
– Ты можешь так зло шутить в такую минуту? – вскричала вдова.
– Я вовсе не шучу. Слушай. Ты знаешь, что на королеву я имею безграничное влияние, она вполне в моей власти. Но с этим мальчишкой – сам не понимаю почему – я ровно ничего не могу поделать. Изо всех готов он один если не видит меня насквозь, то подозревает и не доверяет мне. И часто, очень часто он мешает мне действовать – его слова, конечно, влияют на его мать, и влияют сильнее, чем мои доводы. И чем дальше, тем сильнее и умнее. Он и теперь умен не по летам. До сих пор никто из нас не мог справиться с этим мальчишкой, теперь же, благодаря его любви к Камилле, мы через нее будем управлять и им.
– Никогда! – вскричала с негодованием Рустициана. – Пока я жива – никогда!
1 2 3 4 5 6 7 8


А-П

П-Я