https://wodolei.ru/catalog/mebel/dreja-eco-antia-85-kapuchino-157949-item/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Но не кинулся старый рыболов, за рыбой. Дал ей успокоиться, оглядеться, подобрал пойманных окуней, положил в сумку топор, удочку, повесил сумку на ручку финок и покатил дальше, обходя стороной окуневую тропу. Обошел издалека, остановился, открыл топориком узкую прорубь-лунку и снова будто заснул над окошечком открытой воды. И так весь день, встречая, отпуская дальше и снова дожидаясь у лунки окуней, вел старик свою мирную, умную охоту за перволедной, тяжелой и пугливой рыбой.
Рыболовы помоложе чуть торопливее стариков, чуть побыстрей на льду с санками, но и у них все так же мирно и умно, так же богата их ловля. Нет на таком первом льду ни крика, ни шума: пуглива под тонким льдом на мелкой воде рыба, да и не дадут тут шуметь – кышнут, и замолчат крикуны, перестанут возиться, а то и прогонят таких крикунов совсем и близко не подпустят.
Держалась по первому льду здесь, на Логмозере старая, добрая охота, не уступая пока места новым, шумным промыслам, держалась верно и уважалась всеми, будто говорила другому, молодому, а оттого и шумному: «Что ваш шум – беготня одна, а беготня – она пройдет с молодыми годами, и вернетесь вы сюда, поклонитесь старому дедке, если доживет он до ваших поклонов, и притихните над мелкой водой, приукрытой тонким льдом. Притихните обязательно, ибо с шумом да торопыгой не пойдет у вас ничего как надо. Пуглив он, перволедный окунь…»
Охота за окунем – большеротым, тяжелым – длилась, увы, недолго. Лед крепчал, садился на дно, давил мелкую воду заливов, и окунь уходил, скатывался в Онего, и оставались под тяжелым льдом, уже занесенным снегом, лишь мелкие окуньки, невеликие плотвички и разбойные ерши. Вот за этой, веселой на клев рыбой и отправлялся я порой в хорошие дни вместе с женой и сыном.
Окна моего дома глядели прямо на озеро. И еще с утра, выбравшись из-под теплого одеяла, сынишка шлепал босыми ногами к морозному окну, находил на окне дырочку в морозе и извещал меня довольно-таки точно и подробно, где собрались сейчас «пингвины» и в каком количестве.
Издали кучки рыболовов на льду и вправду походили на пингвинов. С утра наши поднадзорные «пингвины» расходились по всему озеру, но вот кто-то находил рыбешку, и тогда, как пингвины, рыболовы собирались вместе большими и малыми кучками. Если это место всех собравшихся не устраивало, то «пингвины» снова разбредались по льду, и| только к послеобеденному клеву кучки рыболовов более или менее определялись в тех или иных местах. Все эти места мы знали и, наскоро пообедав, торопились туда, где рыболовов было побольше.
Сверлить лунки было еще легко, я быстро справлялся с этой работой, готовил три лунки, и наше дружное трио занимало свои места у притемненных окошечек в зимнюю воду. Мы торжественно ждали, когда и у кого сначала тронет окунек легкую желтую или светленькую, в зависимости от погоды, мормышку, у кого первого вздрогнет и качнется вниз тонкий сторожок из кабаньей щетинки.
Выходить на озеро с утра я не мог: с утра я обычно рабо-1 тал, прикрыв от соблазна окно занавеской. Но соблазн был так велик, что, закончив очередную страничку, я выпрашивал) сам у себя разрешение отвести занавеску и глянуть хоть] краем глаза на озеро и на рыболовов-«пингвинов»… I А потом, после озера, как в былые языческие времена, мы готовили, наставляли уху из окуней и ершей, топили печь] самыми лучшими березовыми полешками, грелись у печи и]
вспоминали вслух все, что видели, слышали и что запомнилось нам в этот день на озере, на льду, около наших лунок…
И, честное слово, эти несколько коротких вечерних часов, когда выпадала погода и когда я успевал до обеда закончить работу, были для нас большой наградой за всю нашу беспокойную кочевую жизнь, за худые дома, в которых жили мы в самые крутые холода, за нервы, издерганные от встреч с жадностью и грязью на воде и в лесу, и, конечно, за наше упрямое стремление даже при вечном беспокойстве сохранить дружное, смелое трио, которое к тому времени уже в полном составе могло ступить на любую трудную, но обязательно честную дорогу.
К декабрю зимний день угасал совсем, от него оставался лишь кусочек полусветлого, полусумрачного неба, и под этим хмурым небом уже не собирались на потяжелевшем льду Логмозера недавние рыболовы-«пингвины». Лед давил воду, рыба уходила, и вся рыбалка замирала на озере до весны, до тех пор, когда наша своенравная протока подточит снизу перекрывший ее лед и пустит в озеро первую струйку свежей воды…
До настоящей весны еще было далеко, еще только-только заступил на северную землю осторожный март, но солнце уже показалось, светило, и на солнце ночные морозы стали заметно отпускать. Где-то успела набраться первых весенних сил и наша протока, и вода в ней двинулась. В проруби, где я брал воду, течение уже было заметно, и я с нетерпением стал ждать на озере первых рыболовов.
Рыболовы объявились скоро, и первыми на льду показались и на этот раз старые логмозерские дедки. Лед был толст – длинный ледоруб-лопатка уходил в лед по самую ручку, а до воды все еще не добирался. По такому тяжелому льду путешествовать вслед за окуневыми стаями было уже не так просто, как в перволедье, и старики теперь больше сидели на месте, пробив толстый лед тяжелыми коваными ломами-пешнями. Сидел теперь каждый старик поодаль один от другого, сидели они так же мирно и сонно, будто прибрели не на рыбалку, а погреться на весеннем солнце после долгого зимнего сна.
Рыбачили по весне старики не в заливе, где лед придушил воду совсем еще в начале зимы, а далеко от берега, где по моим приметам и должно было крутиться старое русло протоки. Наведаться тут же к логмозерским старикам я не смог и стал терпеливо ждать воскресного дня, когда на лед вслед за стариками выберутся и наши шуйские рыболовы. Они редко обходили меня, заглядывали после озера на
огонек выпить стакан горячего чая или просто так побеседовать о видах на скорую весну. От них-то и собирался я получить первые сведения про весенний лед. Как он: тяжел ли, где больше воды и пошел ли первый окунь?
Окунь был первой весенней рыбой, которая возвращалась к нам из онежских глубин. Сначала шел мелкий окунек, и часто этого окунька перебивал у лунки тяжелый и ленивый логмозерский ерш. Потом за мелким окуньком входил на свежую воду и окунек покрупнее. И только после того, как объявлялся самый крупный окунь, в озеро катила подледная весенняя плотва.
Если окуня по весне ловили немного, то уловы плотвы бывали порой столь велики, что такого улова за один воскресный день хватало большой семье до следующего выходного дня. Плотва обычно шла крупная, сильная, и ловить ее на тонкую снасть было одно удовольствие. Правда, это удовольствие омрачалось по весне, по теплому, а потому и разгульному времени, шумными рыбацкими отрядами, что являлись на лед озера за плотвой на машинах, мотоциклах и мопедах.
И какая уж там ловля, когда рыба ползет под самым льдом – воды-то под ним осталось всего-навсего с полметра, – а сверху прямо по рыбе трещат мотоциклы и мопеды. И ладно бы шум стоял лишь в воскресенье, а то в весенние дни свет держится над озером долго, и после работы можно каждый день катить на мопедах и мотоциклах за рыбой.
Конечно, я не мог осуждать людей, которые, как и я, ждали этих теплых весенних дней, стремились на лед, чтобы посидеть над лункой, попытать свое рыбацкое счастье. Но после весенних рыбалок на дальних лесных озерах, где твоими трофеями, твоими находками были не только богатый улов, но еще и весенняя тишина, особая, радостная от ожидания близкого тепла, я никак не мог привыкнуть к шумному рыбацкому игрищу на последнем льду Логмозера.
Как я и ожидал, в воскресный день на лед набралось предостаточно народу. Непутевые рыбачки, что попадались по весне в достаточном количестве, с шутками и прибаутками сверлили лед вдоль и поперек озера, разыскивая рыбу. Терпения этим торопыгам явно не хватало, и они, поймав мелкой рыбешки на худую уху, с треском и гамом покатили домой. Но многочисленные лунки, насверленные непутевыми рыбачками, оставались, и на следующее утро вскрыть такую лунку было куда легче, чем сверлить новую в толстом льду. Вот и ждал я первого визита знакомых рыболовов с Логмозера, чтобы все узнать, а завтра с утра пораньше пойти на озеро и поискать свое счастье на весеннем льду.
Вечером я узнал, что рыбалка в этот первый весенний день не вышла, что никто ничего путного так и не поймал. Правда, на этот раз – видимо, к ранней весне – в озеро заявилась и плотва – несколько порядочных плотвиц выловили, но больше не нашли.
И вот наступило утро, мое долгожданное утро первого весеннего льда. Рыболовов на озере почти не было. Мороз ночью выпал невеликий, и я легко вскрывал насверленные вчера лунки. В первой же лунке вывернулся окунек, ударил по мормышке и сломал крючок. Потом окуньки клевали чаше, а я все искал такое место, куда могла бы запянуть первая весенняя плотва.
Недалеко от меня сидел на ведре знакомый логмозерский дед, старый кузнец. Время санок-финок отошло – по льду лежал толстый снег, и старый кузнец бродил теперь по озеру пешком, волоча за собой тяжеленную рыбацкую пешню и тяжелое ведро с рыбой. В ведре у рыболова были хорошие окуни, но плотва ему не попадалась пока, да и ловить ее он не собирался, когда в озере была другая рыба Наши пути-дороги разошлись – кузнец остался на середине озера, а я потихоньку побрел к берегу, в тростники, куда, по моим расчетам, плотва должна была явиться в первую очередь.
У тростника готовых лунок не было. Я приготовил лунку и прикрыл ее на время снегом. Все было готово, но я стоял и любовался тепло-голубым цветом весеннего снега и вытаявшими из-под него лбами больших камней-валунов. Каменные лбы дымились под теплым солнцем. На льду под солнцем кое-где раскисал снежок. Время было чудесное, тихое, с какой-то особой спокойной тишиной ранней, но уверенной весны.
Я присел у лунки, развел концом удочки снег и, затаив дыхание, опустил в дырочку-оконце белую мормышку…
Мормышка дошла до дна быстро – воды подо льдом в этом месте всего тридцать-сорок сантиметров. Только не шуметь: плотва услышит малейший шум. Я стоял перед лункой на коленях, чуть приподняв удочку. Тишина. Рыба не отзывалась на игру крошечной мормышки, украшенной тройкой рубиновых мотылей.
Еще раз мормышка поднялась ото дна, медленно поползла вверх, остановилась, чуть качнулась вниз и замерла в полводы. Мотыль был свежий, яркий, и плотва должна была его заметить. И тут что-то качнулось: то ли вода в лунке, то ли чуть кивнул сторожок. Я замер. Сторожок еще заметно приподнялся, а потом сразу рванулся вниз. Подсечка, и внизу подо льдом заходила тяжелая, упрямая Рыбина. Рыбина рванулась в сторону под лед, и я почувство-
зал, как тяжесть пропала. Мормышка скользнула вверх и остановилась, впившись в край лунки.
И снова тайное ожидание встречи, полное надежд и возможных разочарований. И снова, но не сразу, а минут через десять, сторожок чуть дрогнул, чуть приподнялся вверх и рванулся вниз.
Весенняя плотва была хороша в своей серебристой одежде. Она тяжело лежала на подтаявшем снегу, а потому казалась выкованной из черненого металла.
Плотва ловилась до самого вечера верно, но нечасто подходила к лунке. Но вот чуть стемнело, с запада потянули серые, пасмурные тучи, на лед разом упало тепло, и из лунок на лед вышла от большого тепла вода.
Вниз, до самого льда, спустился белесый туман. В этом сыром, душном тумане сторожок было еле видно, и я больше не по сторожку, а по удару рыбины догадывался, что пора выводить из лунки новую плотву.
Плотва будто сошла с ума, хватала мормышку на лету и брала, брала без остановки.
Вокруг меня на снегу лежала не одна тяжелая рыбина. В тумане серебро плотвы терялось, сливалось со снегом, и только по черным хвостам разбирал я на снегу пойманных рыб. Приходил азарт, где-то родилось желание – ловить и ловить… «Ну, хоть еще одну, ну, самую последнюю…» – копошилась во мне моя страсть… Нет, славен все-таки человек тем, что умеет вовремя остановиться, умеет не перейти границу, дозволенную умом, не потерять честь и остаться всегда человеком, который помнит не только о себе.
Рыбу я собирал на ощупь, руки мерзли от ледяного месива, в которое растекся недавний снег. Я шел домой по раскисшему снегу и в тумане с трудом угадывал очертания своего дома.
Дома меня уже потеряли, заждались. Первым к дверям кинулся сынишка и потребовал незамедлительно выложить на стол рыбу. Я притворно молчал о сегодняшнем дне и попросил сына принести для рыбы мисочку побольше. Мисочку мальчишка принес, но я отказался выкладывать свой улов в такую маломерную посуду. Мне подали миску поглубже, но я отказался и от этой миски. И когда, наконец, жена поставила на стол тазик и потребовала не терзать мальчишке душу, полную трепетного ожидания, я сдался и разрешил своим домочадцам принять мой сегодняшний улов.
Плотва вызвала удивление, восторг. Но тут жена, сама
страстный любитель подледного лова, сменила восторг на обычную для нас человеческую прозу:
– А зачем столько наловил?
Как мог правильно, я объяснил жене, что ловля была неожиданно богатой, но продолжать ее не стал, а поймал больше только потому, что не буду долго ходить на озеро…
Говорят, что уха из плотвы никуда не годится1 мол, такая уха плоха и горька на вкус. Может быть, если ловить для ухи плотву из заросшего гнилого озерка, но весенняя плотва, явившаяся из глубин Онежского озера, хороша – сладка и остра в ухе. И такую уху из ранневесенней плотвы мы и варили в этот вечер. А я рассказывал о тумане, о кислом снеге и о том, как, стоя на коленях на этом снегу, я старался разглядеть в темноте сторожок удочки, а ошалевшие от богатого тепла рыбины хватали мормышку чуть ли не в лунке.
Таких удивительных дней на Логмозере я больше не пережил. Плотву обнаружили быстро и навалились на нее с шумом и гамом. И скоро весь лед у тростника был просверлен, продырявлен так, что для новой лунки не удавалось найти места. По озеру трещали мопеды и мотоциклы, по озеру гоняли на машинах, и почти все тащили и тащили с озера тяжеленные рыбацкие ящики-шарабаны, набитые плотвой.
1 2 3


А-П

П-Я