https://wodolei.ru/catalog/vodonagrevateli/nakopitelnye/ 

новые научные статьи: пассионарно-этническое описание русских и других народов мира,   действующие идеологии России, Украины, США и ЕС,   конфликты в Сирии и на Украине по теории гражданских войн  
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Еще один примерчик, пожалуйста.
– Однажды к нам должен был прийти риэлтер, – улыбнулась чему-то Ксения. – Мы хотели поменять квартиру на большую. И, вообрази, перед его приходом Глеб мне сказал, совершенно серьезно сказал...
Женщина замолкла в нерешительности.
– Что сказал?
– "Залезу-ка я в шкаф, посмотрю, послушаю". Он был уверен, что риэлтер, увидев, что в доме больше никого нет, примется меня окучивать. И я, не смогу ему отказать, даже в присутствие мужа.
– Клинический случай... И что, залез он в шкаф?
– Залез и сидел в нем целый час. Представляешь, что со мной все это время творилось?
– Клинический случай шизопаранойи. В психиатрии все это называется синдромом Отелло. Есть еще что-нибудь для букета? То есть для истории болезни?
– Есть... Магазин наш стоял напротив дома через площадь. Так он целыми днями напролет стоял у окна и высматривал в бинокль, кто из моих знакомых заходит в магазин и сколько времени там проводит. И потом выговаривал, что Гриша Краштопенко пробыл у меня семнадцать минут, а Пахлай – целых двадцать одну.
– Да уж... Получается, что ты была у него под "колпаком". Как же он тогда не накрыл вас с Черной Маской?
– Я ж говорила, он дурак был...
– Интересные шляпки носила буржуазия... Ну и мужики у тебя были! Один маньяк, один шизопараноик, один эксгибиционист и я в пограничном состоянии. Ты, милая, психов прямо как магнит притягиваешь...
– Глядя на тебя, трудно в этом сомневаться.
– Но вернемся, однако, к истории болезни, – сказал Чернов, посмеявшись. – Кто же все-таки убил Глеба? Черная Маска? Кстати, как звали этого неформала?
– Дмитрий Константинович. Жена звала его Димоном.
Ксения выпила рюмочку. Она еще не решила, что будет говорить.
– Димон... – повторил Чернов задумчиво. – Димон... Эксгибиционист-убийца... Пошло до крайности, хотя свежо...
– Узнав о смерти Глеба, я сама подумала, что это Димон убил. За месяц до этого ко мне подошла его жена, на рынке подошла, и потребовала, чтобы я оставила ее мужа в покое. Представляешь, чтобы я оставила его в покое! И если я этого не сделаю, то она пойдет скандалить к моему мужу.
Я ничего не ответила – не могла, была оскорблена до глубины души. Я пристаю к ее мужу! Успокоилась и вечером сама пошла к ним домой. И сказала, что если они не оставят меня в покое, то я расскажу мужу все, в том числе и о том, чем Димон занимался у его плетня дождливыми летними вечерами. Димон побледнел, и не из-за того, мне кажется, побледнел, что я пообещала его опозорить, а из-за того, что понял, что потерял меня окончательно...
– Из всего этого получается, что Глеб не мог не знать о вашей связи... Городок маленький, а тут такие страсти.
– Может быть, и знал...
– Может быть, и знал... – повторил Чернов. – Не это ли знание привело его к смерти?
– Погиб он не из-за этого... Из-за матери... И отца.
– ???
– Мамочка его, Вероника Моисеевна... Это она воспитала его таким... Сама чистенькая интеллигентка. Приезжала с мужем в очередной город или поселок и начинала просветительскую деятельность. Кружки поэзии, икебаны, самодеятельные театры... Мимо пьяного пройти не могла, домой отвозила... Честностью своей хвалилась.
– Причем тут икебана, честность и доставка алкоголиков на дом?
– Наехал на Глеба один электрический деятель. Магазин отключил... А Глеб вместо того, чтобы договориться по-хорошему – ведь можно было с таким отцом – стал качать права. Вор, мол, должен сидеть в тюрьме. В суд подал и выиграл дело. А на процессе вскрылись такие факты, что заместителю его отца лет десять засветило прямо в ж...
Чернов поморщился.
– Ну, прямо в глаза засветило, – довольно усмехнулась Ксения. – И заместитель этот послал двоих своих людей, и они убили Глеба в гараже, нагло, принародно убили. Одного убийцу потом нашли застрелившимся из охотничьего ружья. Все было сделано очень хорошо, не подкопаешься, второй все на него свалил...
– Дела... – покачал головой Чернов. – Уж лучше бы Димон... А почему ты сказала, что Глеб из-за отца погиб?
– Да, ведь это Владимир Иванович подрядную фирму под сына организовал. И...
– Что и?
– Да ничего...
– Погоди, погоди... Как я понимаю, заместителя Владимира Ивановича не посадили?
Ксения покивала, не сводя с визави потемневших глаз. Чернов, догадываясь, также закивал:
– То есть Владимир Иванович, отец Глеба все знал и ровным счетом ничего не сделал, чтобы посадить человека, заказавшего его сына?
– Да. Ровным счетом ничего. Между ними крутились такие деньги... Владимир Иванович, короче, все съел и через два месяца после похорон Глеба сидел генералом на дне рождения его фактического убийцы...
Чернов задумался. Глаза Ксения стали острыми.
– И съел он не только это, но и деньги и имущество моего мужа... – продолжала она. – Мне осталась одна зачуханная квартира в Подмосковье, и та записана на сыновей. А у него в марьинских апартаментах одни портьеры стоят столько, сколько стоит вся моя квартира вместе с мебелью и французским бульдогом. Стилиста нанимал, чтобы их подобрать.
– Дела... – продолжал Чернов думать вслух. – Я такое про тебя, про вас выдумал... Но видимо, страшнее действительности ничего не выдумаешь... Отец троекратно целуется с убийцей сына. Дарит ему...
– Импортный тренажер за две с половиной тысячи баксов... – вставила Ксения, потянувшись за сигаретой.
– И потом покупает внукам хороший компьютер, модные штаны и платит за их обучение в привилегированном учебном заведении... Черт, вот бы с ним познакомиться! У него, наверное, в душе такое наворочено!
– Да ничего там особенного нет. Положение и деньги – за это он отдаст все... Отдаст, если даже ослепнет, оглохнет, не сможет нормально есть и мочиться...

* * *

Услышанное не помешало Чернову продолжить вечер в обычном ключе. "Да, жены косвенно убивают мужей, да, отцы косвенно, не косвенно убивают сынов, да, в мире хозяйничают деньги и страх, – думал он, когда все кончилось, Ксения заснула, а он по своему обыкновению сел к столу допивать оставшееся спиртное. – Но, слава Богу, я не мальчишка. Я не мальчишка и не брошусь в мир с балкона только потому, что в нем полно несправедливостей, не брошусь, а проживу жизнь и постараюсь сделать как можно меньше гадостей. Да, это тяжело, иногда кажется, что все гадости на твоем счету, потому что чувствуешь, что можешь сделать их все, почти все. И все из-за того, что тобой владеет "Я", из-за того, что существуют покой, еда, женщины, существует низ и верх..."

* * *

В понедельник прилетел Владимир Иванович. Ночевал у себя в Марьино. В Балашиху приехал поздно вечером во вторник. Коле он привез винчестер на двадцать гигабайт, Васе – итальянскую дубленку, а Ксении подарил сто долларов. После того, как дети разошлись по своим комнатам, они посидели минут сорок на кухне за бутылкой "Смирнова". Поговорив о том, сем, пошли спать.
Жили они давно. С того самого дня, как Ксения пришла к будущему своему свекру и любовнику подписывать бумаги на комнату. Владимир Иванович разбирался в людях, и сладить с молодой вдовой ему не составило никакого труда. Хозяин городка был осторожным человеком – претендентов на его злачную епархию повсюду (в том числе и по Москве) ходило много, еще больше было доморощенных завистников и злопыхателей – и потому по прошествии нескольких месяцев знакомства с Ксенией он решил прикрыться тихоней-сыном, то есть женить его на любовнице.
И женил, причем сделал это весьма умно, то есть оставаясь за кулисами событий. Удовольствие от этого брака Владимир Иванович получил двойное: во-первых, после его заключения он мог, не опасаясь, появляться на людях с красивой "дочерью", во-вторых, показал Веронике Моисеевне, прознавшей о связи мужа с Ксенией, кто в доме хозяин.
А какое удовольствие он получил в день, когда Глеб просил руки его любовницы! Ксения хотела сказать "Да", но Владимир Иванович сделал лицо недовольным, и она отрицательно закачала головой. Кивнул он ей, лишь вдоволь насладившись унижением сына.
Владимир Иванович нравился всем. Нравился он и Ксении. Он был истинный сибиряк, потомок староверов, настоящий мужчина, богатый, способный без колебаний защищать свои интересы, не бросающий слов на ветер, не бабник. Ее отец таким не был. Гармонист, рубаха-парень без царя в голове и гроша в кармане, он редко вспоминал, что у него есть дочь. Вспомнив, покупал шоколадку "Аленка" и вел в парк, чтобы забыть у первого же пивного киоска. А Владимир Иванович был чуток, давал деньги и помогал в делах. И вдобавок водил в дорогие рестораны, посылал на курорты и дарил дорогие вещи.
О связи жены с отцом Глеб узнал на третьем году супружества. Узнав, устроил скандал. А Владимир Иванович пожал плечами и сказал, что был знаком с Ксенией задолго до того, как Глеб на ней женился. И что вообще не надо было жениться на женщине, которая на семь с лишним лет старше и которая в ответ на предложение признается в нелюбви.
Скандал закончился клятвенным обещанием Владимира Ивановича прекратить любовные отношения с Ксенией и отъездом Вероники Моисеевны в Ленинград на постоянное место жительства. В виде компенсации за моральный ущерб отец подарил сыну магазин, ферму и выгодный подряд.
Запретный плод сладок и Владимир Иванович, конечно же, продолжал жить с Ксенией. Реже, повысив уровень конспирации и перенеся встречи в охотничьи домики и просторные джипы.
Ему нравилось быть хозяином того, что питается его деньгами. Тайным, явным хозяином – не важно. Главное – хозяином. Это он моргнул старшему сыну Андрею, разрешая ему воспользоваться ею в отсутствие Глеба, моргнул, чувствуя себя всесильным вождем первобытного племени.
А Ксении после семейной разборки все перестало нравиться.
Муж, презирающий и ставший невозможно ревнивым.
Свекор, после отъезда Вероники Моисеевны неожиданно женившийся на длинноногой секретарше и становящийся все более и более скупым и расчетливым.
Сыновья, неизвестно от кого (хотя нет, старший был от Глеба, это она знала точно).
Все они стали ей антипатичными, особенно после просмотра в Красноярске "Севильского цирюльника", в котором актриса, игравшая Марселину, сказала ей прямо в глаза: "Будь красивой, если можешь, будь умной, если хочешь, но будь уважаемой – это необходимо".
Дмитрий Константинович (Димон или Черная Маска) увидел их в лесу у ручья, увидел, возвращаясь с неудачной охоты. Нагой Владимир Иванович увлеченно мыл синий "Лендкрузер", Ксения в одной ковбойке на голое тело подмывалась из треснувшего бокала с вишенками.
От ее вида (гордо поставленная голова, осиная талия, крутые ягодицы, струйка воды, стекающая с тряпочек внешних губ) у Дмитрия Константиновича потемнело в глазах. На следующий же день его понесло к ней.
Увидев онанирующего Димона, Ксения смутилась, но, взяв себя в руки, пришла к мысли, что у нее появился шанс сквитаться (пусть тайно, пусть по-женски) и с презирающим мужем, и с любовником, мнившим себя ее полновластным владельцем. Она представила, как вытянутся лица у мужа, свекра и шурина, когда они узнают, на какое ничтожество их променяли!
Представила, подошла и сорвала маску.
С течением времени Глеб вызывал у отца все большее и большее раздражение. Мало того, что сын никак не обещал стать понятливым преемником, мало, что упорно не пускал в дом, он из-за ревности стал еще и посмешищем на весь его городок.
Потерявшийся, униженный и озлобленный Глеб всем мешал. Старшему брату, жене, Дмитрию Константиновичу, отцу, его помощникам и сообщникам. А также вносил ненужные сложности в работу прокуратуры и следственных органов. А когда человек всем мешает, с ним происходят закономерные вещи.
Погиб он, в общем-то, случайно. Заместитель Владимира Ивановича послал двух своих людей попугать Глеба. Чтобы бросил болтать глупости в суде и вел себя лояльно по отношению к уважаемым людям района. Естественно, послал с ведома шефа. Увидев нож в руках одного из них, Глеб бросился вон из гаража. Его схватили, стали бить. Глеб, крепкий мужчина и к тому же панически испуганный, смог вырваться. Убегая, споткнулся об провод переноски, упал и ударился виском об угол металлического ящика для инструментов.
Не растеряйся те двое, все бы для них обошлось. Но они растерялись – ведь были не профессионалами – и на виду у всех увезли труп Глеба на машине.

13

В очередную субботу Ксения пришла озабоченной. Усевшись на диван, тотчас закурила. Чернов подсел к ней, попытался поцеловать, но женщина отстранилась. Огорченный Чернов пересел в свое кресло.
– Ты не в духе? – спросил он, когда Ксения, наконец, подняла на него глаза.
– Почему не в духе... Просто...
– Что просто?
– Понимаешь, просто ты должен понимать, что мы, женщины, с недоверием относимся к словам...
– А... – осел душою Чернов. – Понимаю... Ты имеешь в виду слова "Какая ты любимая", "Как чудо ты хороша" и прочие мои шлягеры?
– Нет, вообще-то я не имею тебя в виду... Но тебе не кажется, что мужчина должен быть таким, чтобы женщине было обо что опереться? Мужчина должен быть таким, чтобы его жена не изматывалась, зарабатывая себе на жизнь... Мужчина должен работать, как Владимир Иванович, а не болтать... У нас, в Сибири, мужчины...
– Подожди, подожди, – перебил Чернов Ксению. – Похоже, ты даешь мне отлуп по причине моей пониженной кредитоспособности?
– Нет, не даю... Но скажи, на что ты мог бы пойти ради меня? Что ты мог бы сделать ради меня?
– Сделать ради тебя? Да все на свете! Все, что не покупается за деньги...
– А смог бы ты ради меня, меня... – начала Ксения, но, взглянув во встревоженные глаза Чернова, замолчала.
– Нет, ты скажи. Я все для тебя сделаю. Ты же знаешь, как я тебя люблю! – не отставал Чернов. Он чувствовал, что женщина хочет попросить его о чем-то чрезвычайно важном, но не может найти слов.
– Не сделаешь... Не сможешь... – покачала головой Ксения.
– Я не смогу? Да ты плохо меня знаешь! Я достигал всех целей, которые передо мной ставили.
Ксения вспыхнула:
– Ну да, ты был первым в школе, первым в университете, первым в аспирантуре защитил диссертацию в три года... Все это чепуха и ничего сейчас не стоит. И читать твои книжки никто не будет, потому что ты пишешь их для таких, как ты. А таких, как ты – один ты. А что касается жизненных целей, лучше бы твоя маменька поставила перед тобой задачу получать три тысячи долларов в месяц...
– Так она ставила. Если бы Союз не рухнул, я был бы обеспеченным человеком. Доктором наук точно был бы. Ездил бы за государственный счет за рубеж, на полевые работы в красивейшие места, четыре месяца в году имел бы Газ-66 набитый лаборантками или, на худой конец, мертвыми душами.
– Вот-вот. В этом весь ты. А Владимир Иванович, и такие, как он, делали деньги, пока ты делал никому не нужную кандидатскую...
– Не интересно мне это... Деньги делать. Я пробовал. Понимаешь, для меня самое главное это не то, чтобы свобода, а определенная ее грань. Понимаешь, я всегда хочу иметь право на поступок. А люди, не говоря уж о начальниках и женах, этого не любят. Они не любят поступков, потому что их теоретическая возможность будит в душе то, что должно у примерного человека спать. Они не любят поступков, потому что глубоко и, надо сказать, справедливо уверены, что умных поступков вообще не существует...
– Ты хочешь сказать, что способен на поступки?
– Я? Да я всю жизнь только их и совершал...
– Это обнадеживает... Одним больше...
– Нет, ты определенно чего-то от меня хочешь.
– Если ты не понимаешь, что я хочу, то ты этого не сможешь сделать.
– Это точно... – согласился Чернов и, решив немедленно и прямо сказать то, о чем думает, улыбнулся:
– Знаешь, Ксюша, если мы немедленно не займемся любовью, вечер будет безнадежно испорчен...

14

После ухода Ксении Чернов лег спать. Проснувшись через полчаса, он вспомнил о вчерашнем разговоре. И его осенило: Ксения вовсе не рассчитывает на его проблематичное будущее писательское благополучие, Ксения не желает, чтобы он переехал к ней, Ксения желает, подсознательно, сознательно – не важно, желает, чтобы он освободил ее от свекра!
"Опять бред", – пытаясь разубедить себя, сказал он вслух.
Но разубедиться не получилось: догадка, помимо его воли, овладела памятью, и та услужливо предоставила ей множество подтверждающих фактов. И Чернов сдался, и пошел на поводу своего "бреда".
"Так, разложим все по полочкам, – стал он рассуждать, заложив руки за голову и уставившись в потолок. – Во-первых, кем была Ксения? Она была женой обеспеченного человека. Привыкла жить в большой, богато обставленной квартире, покупать все самое лучшее, ездить по зарубежным курортам. У мужа была фирма, была ферма, был магазин.
Во-вторых, как у нее обстоят дела сейчас? Она работает в магазине за триста долларов. Что такое триста долларов для женщины, привыкшей жить на широкую ногу? Кошкины слезы. Свекор, правда, помогает. Когда он в Москве. Но его надо просить. Просить деньги, которые принадлежали ей, ее мужу. Это обидно, это унизительно.
Надо просить деньги на еду детям. Просить купить престижную куртку для старшего. Купить кроссовки для младшего. Купить путевки на лето.
Свекор дает, со скрипом, с оттяжкой, но дает.
Нет, не дает. Он не любит давать деньги. Он не любит отдавать эти всемогущие купюры, в которых его труд, его совесть, на которых кровь его сына.
Он покупает сам.
В-третьих, что такое свекор?
На голову ниже. Семьдесят. Крепок. Куча долларов. Знакомства в правительстве. Особняк на четыреста квадратов. Пятикомнатная квартира в Марьино.
Правда, у него молодая жена. И на рынке покупает самое дешевое мясо. Ксения брезгливо морщилась, рассказывая об этом. Однако, у нее нет сомнений, что все свои деньги он оставит внукам. Ее детям. Оставит, точно.
Он чувствует свою вину.
В-четвертых, когда оставит? Лет десять он протянет. Если, конечно, не пойдет в своих родителей, доживших до ста лет. В любом случае, когда он умрет, дети будут уже взрослыми. И ей опять придется просить. На что уже просить? На лекарства, зубные протезы и пластические операции?
Нет уж! Ей за сорок. Да, она недурна собой, она пыталась решить материальные проблемы матримониальным способом, но пока попадались только женатые бабники, либо, как я, неудачники. Богатые выбирают двадцатилетних конфеток с длинными ногами и выдающимися сиськами.
Значит, нищета?
Значит, всю жизнь смотреть в рот свекру-скупердяю?
Угождать, просить свои собственные деньги?
Нет!
А если нет, то остается только одно.
Остается найти Смерть.
Она уже помогала ей. Правда, в последний раз она поторопилась. И убила Глеба самостоятельно. Поторопилась и Ксения осталась ни с чем. Осталась ни с чем, хотя все было готово. Была готова Черная Маска. Оставалось только распустить тщательно подготовленные дырочки в денежных мешках мужа и свекра, оставалось только переписать на детей кое-что из их имущества...
Но Смерть поторопилась. И она осталась ни с чем. И потому Смерть у нее в долгу.
И она стала искать ей орудие. Один не подошел, другой, третий. Четвертым появился я. Когда пригласил ее в Третьяковку, поняла – не тот. Но потом прочитала "Бег в золотом тумане", фактически мою автобиографию. И подумала, что я могу. Надо только подготовить.
...Подготовить. Как? Да очень просто! Влюбить, приручить и сказать: "Вперед, милый, вперед! Ты же мужчина! Спаси меня от злодея!"
...Интересно, получится у нее? Сейчас я не готов, это точно. Но если она уйдет? И я останусь без нее?
Нет, только не это!
А дел-то куча. Дать пятьсот баксов кому-нибудь из тех, кто часами толчется у Ленинградского вокзала в надежде заработать пятьсот рублей на разгрузке вагонов с окорочками, и все, привет, Владимир Иванович! Пырнут ножом на рынке у прилавка с жилистым мясом!
И выбрать ведь смогу подходящего человека. Всю жизнь проработал на геологоразведке с бывшими зеками, в том числе и записными убийцами. Фраера от серьезного человека отличу и не плюну.
И все! Мы с ней повязаны. Не меньше миллиона в кармане. Вольготная жизнь. Прибарахлюсь и уеду с ней на Сейшельские острова писать хлебные бандитские романы.
...Эка меня занесло! Н-е-е-т, милая! Марионеткой я никогда не был. И человека убить не смогу.
Господи, какая интересная жизнь пошла, поверить трудно!
Надо будет занять у Юрки пятьсот баксов. И хорошо подумать.
Подумать, где я.
В реальном мире, или в выдуманном.
Ведь я уже не помню, что она мне рассказала, а что я придумал сам.

* * *

Ксения всего-навсего хотела, чтобы Чернов отпустил ее с миром. Она внимательно прочитала его "Войну в "Стране дураков"", в которой он описывал, как нелегко переживал развод, как грозился убить тещу. Она не боялась его строк про себя, она боялась, что он, раздавленный ее уходом, может прийти к ней на работу, прийти, встать посреди торгового зала, встать и плакать, размазывая слезы по лицу: "Вернись, вернись, я не могу без тебя". Или подстеречь ее, когда она будет с Мишей. О, господи, какой ужас! Они идут с ним, обнявшись, из ресторана, идут к ставшему привычным серебристому "Мерседесу", а Чернов появляется в своем тряпье и, дрожа губами, тянет к ней руки. А Миша смотрит на нее, брезгливо сморщив лицо: "И ты спала с этим ничтожеством!?"
Борис побледнел, узнав, что она не девственница. Оксана на суде говорила, что в его мертвых глазах стояли слезы.
Глеб грозил застрелить ее и застрелиться, если она не оставит отца. Совал дуло пистолета в рот. Роняя слезы и надрывно кашляя.
Черная Маска ползала перед ней на коленях. Целовала грязь под ее ногами. Билась лбом о землю.
Чернов, без сомнения, такой же. Человек, который из-за бабы плачет, это – не человек.

15

В пятницу вечером он позвонил Веретенникову домой и узнал, что Руслик-Суслик обзавелся большим двухэтажным евродомом со всеми удобствами; что дети, Миша и Леночка, души в нем не чают, и что Юра разводится и разъезжается с Наташей, и потому Чернов должен как можно скорее забрать свинку со всеми ее приобретениями.
Или он привезет ее сам.
Нельзя сказать, что Чернов так уж сильно расстроился. Руслик-Суслик возвращался на круги своя, Веретенниковы разводились уже несколько лет, небо было голубое, а вода мокрая.
С Веретенниковым Чернов познакомился в отделе кадров института, в котором организовывалась лаборатория дешифрирования материалов аэрокосмических съемок. Юра был прост в общении, и они быстро подружились.
Чернов с удовольствием вспоминал первые годы работы в институте. Народ в лаборатории был хоть куда, все с красными дипломами, все умницы. Они брались за любую работу: налаживали аэрокосмический экологический мониторинг Ямбургского газоконденсатного месторождения, прогнозировали паводки, искали топляк на дне рек, составляли карты Москвы, изучали движение берегов Каспия и Арала, искали олово в Приморье и алмазы в Архангельской области. А зарплаты не хватало даже на пропитание. И потому Веретенников приносил из дома высокую восемьсот граммовую банку с остатками домашнего супа, осторожно откручивал крышку, опускал внутрь кипятильник, разогревал и ел, пряча глаза. Чтобы доставать до дна глубокой банки, ложку в конце трапезы ему приходилось держать за самый кончик ручки.
Расчетливый третейский судья и компьютерный бог Свитнев из месяца в месяц приносил горбушку серого хлеба, две маленькие бугристые картофелины и яичко, круглое в своей незначительности. Все это он бережно располагал на ведомости планового ремонта атомных электростанций (в годы застоя десятый этаж арбатской "книжки" с гастрономом и пивбаром "Жигули" занимало солидное "ядерное" министерство). Расположив, озирал внимательно справа налево. Затем деловито чистил, солил и, сделав тучную паузу для растяжки удовольствия, ел. Сосредоточенно жуя и виновато поглядывая на товарищей.
Сам Чернов дробил ложками окаменевший отечественный бульонный кубик, засыпал получившееся крошево в граненый стакан, заливал кипятком, засыпал порезанный зеленый лук, росший на подоконнике, и пил, обжигаясь и заедая черным хлебом.
Глава же лаборатории Викторов, доктор наук и будущий член-корреспондент Российской академии наук, держал марку и потому посылал лаборантку в буфет за булочкой (коврижкой, пирожком, пряником). Опоздавшие к началу трапезы пытались угадать, что же ему послал бог, но тщетно – то, что ел стокилограммовый глава лаборатории, надежно укрывалось большим и указательным его пальцами...
А как они праздновали! Усаживались за чайный стол, отгороженный высокими министерскими сейфами, и пили популярный тогда в народе спирт "Рояль", сдобренный апельсиновым "инвайтом", закусывали, чем бог послал, а также помидорами и зеленым луком, выращенными Черновым на подоконнике в пенопластовой коробке из-под компьютера. А когда выпивка кончалась, шли лакироваться пивом в скверик, в котором задумчивый Гоголь прогуливал игривых бронзовых львов.
"Гоголя" "проходили" исключительно Чернов с Веретенниковым. Отправив домой насупившегося от передозировки Свитнева, друзья шли веселиться, и веселились отменно – у собранного до последнего нейрона и застегнутого до последней пуговицы Веретенникова "Гоголь" напрочь отключал торможение.
1 2 3 4 5 6 7
Загрузка...
научные статьи:   закон пассионарности и закон завоевания этносазакон о последствиях любой катастрофы,   идеальная школа,   сколько стоит доллар,   доступно о деньгах  


загрузка...

А-П

П-Я