Сервис на уровне магазин Водолей 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 




Константин Яковлевич Ваншенкин
Шумавские волки



Константин Яковлевич Ваншенкин
Шумавские волки

Рассказ об одной поездке

…При повторных встречах через много лет обычно все выглядит меньше, уже, ниже, чем казалось, чем жило в памяти. А здесь – нет!
Мост очень высок, и мы почти летим (во всяком случае, я), когда смотрим сверху на темные ели на берегу, на желтый песок, на серую воду. А река – странное дело – будто бы даже шире. Гораздо шире!
– Раньше Влтава поуже была, – говорит Ян у меня за спиной. – Помните? А теперь наверху плотина.
Ах, вот в чем дело! Подвесного моста над самой водой уже нет (как он раскачивался, когда мы по нему ходили!). А там, где мы жили, еще ниже, разноцветные палатки туристов, маленькие автомобильчики. Глубоко-глубоко под нами надувная лодка и на песчаной отмели стоит женщина в красном купальнике. Глубоко-глубоко, как на дне памяти. И как тихо кругом!
…Но все это будет потом. А еще на другой вечер будет идти дождь и шуметь горная речка, и греметь музыка, и тонкий чернявый парень возле стойки бара будет разговаривать с Яном. И Ян скажет ему к слову, что тогда, очень давно, я был в городе Писеке… Ну!… Парень что-то говорит.
– Что он сказал?
– Он сказал, что недавно приезжал советский генерал, который в войну был в Писеке.
– Спросите – кто.
Парень неуверенно назвал фамилию, я никогда такой не слышал.
– Нет, он ошибается, у нас не было такого генерала. Я знаю своих генералов. Я знаю Виндушева, Утвенко, Глаголева…
И тут Николай Иванович положил мне руку на плечо и сказал:
– Чудак, он же говорит о каком-нибудь новом генерале. Тогда он здесь, может быть, капитаном был.
– Верно, Николай Иванович. Так оно и есть, это точно.
…Идет дождь, шумит горная речка, звучит музыка. Но все, это будет потом…
Мы выехали из Праги ранним и ясным августовским утром.
Капитан Ян Червень постучал в комнату, где жили мы с Николаем Ивановичем, и вошел, громадный, как всегда радостно глядя голубыми, чуть навыкате глазами.
– Как спали, товарищи? Готовы? Тогда – в дорогу! – восклицал он возбужденно, не закрыв за собой двери.
Весь его вид говорил о важности задуманного нами предприятия.
– Впереди – Шумава!
Мы спустились по крутой, покрытой ковром лестнице.
Около блистающей «Татры-603» стоит наш Йозеф, на редкость серьезный и рассудительный парень, о котором мы уже знаем следующее – ему 27 лет, у него два сына – двух лет и девяти месяцев. Он улыбается в ответ на наше приветствие. На нем белоснежная рубашка с закатанными рукавами. Она очень подходит к этому раннему летнему утру. Йозеф поднимает передний капот машины, и я в который раз обманываюсь, думая, что случилось что-то с мотором, и опять забыв, что впереди у «Татры» багажник. Йозеф ставит наши дорожные сумки и хлопает крышкой. Ян садится рядом с ним, сдвигая на затылок свою офицерскую фуражку, – он военный журналист и носит форму.
Хорошо выезжать из города ранним летним утром, когда еще нет пыли, на улицах малолюдно, а впереди – длинный-длинный, почти бесконечный день, и ты можешь распоряжаться им по своему усмотрению: захотел – остановился, пообедал в придорожном ресторанчике или поспал на траве под кустом, захотел – поехал дальше.
А если вы едете поездом, то покидать город лучше всего вечером – вокзал в огнях, тревожный полусвет перронов, за окном огоньки, а потом чернота, и не нужно томиться, можно укладываться, а утром вы уже будете бог весть где, и – странное дело – все, что бы вы ни увидели за вагонным окном, осветится для вас задумчивостью и новизною.
– Сейчас на минутку заедем за Врбецким, – говорит Ян, повернувшись к нам. Мы уже знаем по рассказам Яна, кто это такой – Франта Врбецкий. Это знаменитый шумавский пограничник, подпрапорщик, задержавший множество нарушителей и диверсантов. Последнее время он начал писать рассказы, и вот его забрали в Прагу, в пограничный журнал («А то там он не растет, – объяснил Ян, – негде учиться».) Семья у него пока еще там, на Шумаве, поэтому мы и берем его с собою, просто как попутчика. Я грешным делом подозреваю даже, что идея показать нам именно Шумаву и возникла у Яна из-за заботы о друге. Они же названные братья, и жены их – лучшие подруги, и еще он мечтает, чтобы его разбойник женился на младшей Марушке Врбецкой, конечно, в будущем, не очень скоро. Все это Ян громко рассказывает нам, пока мы кружим по утренним пражским улицам. Но вот «Татра» останавливается напротив красного казарменного здания, и тотчас из проходной выходит невысокий полноватый человек в военной форме и с портфелем и направляется к нам.
– О! – кричит Ян возбужденно. – Врбецкий! Брат Франта! Знакомьтесь, товарищи! Это брат Франта. Пижма! Это наш Пижма!…
Йозеф смеется. Врбецкий несколько сконфужен всем этим шумом, он слегка пожимает плечами и произносит:
– А!
Он садится рядом со мной, на заднее сиденье. Теперь Ян совсем поворачивается к нам и едет задом наперед, радостно взглядывая то на нас, то на Врбецкого выпуклыми голубыми глазами.
– Брат! – восклицает он. – Скоро мы будем на Шумаве. – О, там ждет тебя твоя любимая жена, твоя красавица Марушка. Она смотрит в окно и не может дождаться своего Пижму.
– А! – говорит Врбецкий и прикрывает веками глаза.
Впереди, в зеркальце, я вижу улыбающееся лицо Йозефа.
– А почему – Пижма? – спрашивает Николай Иванович. – Имя ведь как у него – Франта? Франтишек?
– О, это целая история! – кричит Ян. – После войны приехал на Шумаву Кантор, это старший лесничий, инженер, прекрасный парень, вы увидите Кантора, и он говорит Франте: – Ты – Пижма! – такое у него было слово. Франте понравилось это слово, и он стал говорить всем: – Пижма, Пижма, – и его все стали называть: Пижма. Все теперь знают: Пижма – это Врбецкий. Он там депутат был восемь лет, его любят. Он добился, школу открыли в Сушицах, больницу, его любят.
– А! – говорит Врбецкий.
– Пижма – это, по-моему, какое-то растение, – вспоминаю я. (И точно: уже в Москве я нашел в словаре: ПИЖМА ж. растн. (Tanacetum vulgare), дикая – рябина, желтая, полевая, рябишник… Оказалось, что это имя еще носят две речки и один городок у нас на севере.) – Кантор, молодец, охотник, смелый. Когда заносы были сильные после войны, снег два с половиной метра, и окончился хлеб, он на лыжах ходил в Сушицы за хлебом, его диверсанты обстреливали. Тогда много было этих диверсантов, потом их Пижма всех переловил, брат Пижма.
– А, – говорит Пижма.
– А когда Марушка рожать собралась, Пижма был на границе в секрете и не мог прийти к ней, к любимой Марушке, а снег был полтора метра, пограничники поместили носилки между двух лошадей, положили Марушку и повезли верхом в больницу. И она родила маленькую Марушку, красавицу. Я мечтаю, чтобы мой разбойник поженился за этой младшей Марушкой. Можно так сказать по-русски?
– На этой Марушке, – поправляет Николай Иванович. – А вообще ты здорово говоришь по-русски, Ян.
– Только сам учился, в школе и сам. У вас я еще не был, но все знаю про Москву, Ленинград. – Он становится коленями на сиденье, совсем повернувшись к нам: – Брат Пижма! Мы покажем нашим дорогим друзьям нашу Шумаву, наши леса. Пусть они станут шумавскими волками. Шумавские волки, Пижма!
Пижма дремлет. Ян встречается взглядом со мной и, вспомнив, говорит с подъемом:
– Но сначала мы покажем город Писек и высокий мост, где вы кончали войну. Сначала это.
Да, мне нужно только это. Городок с несколько неблагозвучным для русского уха названием – а почешски Писек – песок, там в средние века мыли золото на реке Отаве, – а не доезжая километров десяти, высоченный мост над Влтавой. Я уже бывал там когда-то, но это было так давно, и я был так молод, что это словно был и не я.
Тогда в самом начале мая, когда мы отдыхали, отойдя во взятую нами Вену, нас подняли по тревоге – все бывшие воздушно-десантные войска, всю 9-ю ударную армию и перебросили с 3-го Украинского фронта на 2-й. Мы наносили удар в северо-западном направлении. И немцы, боясь попасть в котел в самом конце войны, оставили фронт и покатились на запад, стремясь уйти к американцам. Началась гонка преследования. И те немецкие и власовские части и подразделения, которые слышали уже за спиной наше дыхание, торопливо сходили с шоссе, углублялись в леса и там, хоронясь, ночами продолжали движение, уже отстав от нас. А мы рвались вперед! С ходу вошли мы в Чехословакию, взяли город Зноймо. И потом мы уже двигались по человеческому коридору, среди радости и ликования. Нам бросали цветы и протягивали кувшины с вином, нам махали руками, нас обнимали. На этой дороге и застала нас весть об окончании войны.
А утром дорога оборвалась и перед нами открылась удивительная картина. Прямо перед нами высоко-высоко в воздухе повис мост. Всем показалось, что мы летим, ведь все мы знали это ощущение, все были парашютисты. Он был переброшен не с берега на берег, а, собственно, с горы на гору. Сама река была далеко внизу, и над самой водой был еще один мост – подвес ной, а у воды желтел песок и росли темные старые ели – они тоже были глубоко внизу, и мы смотрели сверху на их вершины.
Все-таки довольно много довелось увидеть в жизни и до этого, и особенно потом, но ничего подобного я не встречал нигде. И мы стояли, потрясенные, на этом мосту, двадцатилетние солдаты, уже прослужившие по три года, прошедшие немало дорог, потерявшие немало друзей, мальчики, как мне кажется сейчас, ветераны, как мне казалось тогда, в выцветших латаных гимнастерках, в пыльных сапогах или ботинках с обмотками, в просоленных пилоточках набекрень, А по мосту навстречу нам уже ехали в открытых «виллисах» американцы. Мы встретились с союзниками.
Долго еще плыли по Влтаве трупы в серых немецких мундирах…
Двадцать лет прошло. Немалый срок в нашей быстротекущей жизни. И сейчас, сегодняшними глазами, мне хотелось увидеть то давнее утро и себя, того, давнего, и своих давних друзей. Ради этого я и ехал туда.
И сейчас я испытывал беспокойство. Мне хотелось увидеть мост и город Писек, где стояли мы потом недели две, бок о бок с американцами. Мне хотелось посмотреть только на это и вернуться в Прагу, почти как домой. Зачем мне Шумава? Я боялся нагромождения новых впечатлений, страшился, что в них утонет, затеряется и то, нужное мне, трепетное, важное для моего сердца.
Я не предполагал писать об этой своей поездке. Вообще, сколько раз вспыхивало во мне желание описать, например, чуть грустную дымку над Парижем или марево над летним Римом, но я всегда подавлял в себе это желание. Как писать о чужой стране? Очевидно, надо очень хорошо узнать ее. Если вы едва познакомитесь с человеком, а вас тут же попросят дать ему точную характеристику, вы растеряетесь. Часто бывает трудно охарактеризовать даже тех, кого мы знаем много лет. Проще всего схватить внешнее.
Все труднее находить какие-либо ценности на поверхности, такое теперь может быть лишь счастливой случайностью. Нужно бурить скважины, очень глубокие, применяя самый тонкий, современный инструмент. Главная ценность поэзии – как и прежде – простота, естественность, органичность, но смешно было бы думать, что это легко достигается. Это, как правило, требует больших затрат и душевных, и чисто специфических, технических, чем при работе на материале, который сам кричит о себе, привлекает внимание – острота, злободневность, фельетонность и тому подобное. Беда современной поэзии и многих ее представителей как раз в подмене глубины расширением ассортимента предлагаемых товаров. Расширение тематики часто идет по чисто географическому принципу – описание все новых и новых мест, куда попадает поэт. Путешествие в пространстве – дело нехитрое, особенно в качестве пассажира. Путешествие в душе – потруднее, и, главное, это совершенно разные сферы, не надо их путать.
Я знаю одного поэта – человека невероятной энергии, которая проявляется у него во всем и в течение многих лет с одинаковым напором. Начинал он сразу после войны – и весьма заметно. Но потом интерес к нему ослабел. Однако поэт не мог примириться с этим. Он купил автомобиль-вездеход и совершил путешествие из Москвы во Владивосток. Подумать только! Затем он продолжал автопробеги по Северу, по Средней Азии. Он написал несколько прозаических книг об этом. Я прочел их и с грустью увидел, что его путешествия ничего не дали не только литературе, но и ему самому. Он все мчался и мчался и ни разу не задумался. Можно повторить его судьбу и не выходя из дому. Известны поэты, которым бы в самый раз остановиться и задуматься, а они все мчатся по строчкам своих стихов и поэм, уже не чувствуя, что это лишь видимость движения.
Углубленный в себя Йозеф ведет машину. Пижма дремлет, а Ян, обернувшись к нам, рассказывает о чемто Николаю Ивановичу, и то и дело шуршит в его рассказе это слово: «Шумава».
– На Шумаве леса. У вас много лесов, а у нас очень мало. У нас говорят, когда вы покупуете мебель… Можно так сказать по-русски?
– Покупаете, – поправляет Николай Иванович.
– Когда вы покупаете мебель, вам говорят: на этом дереве еще вчера пела птичка. Но на Шумаве – главное это, знаете, дерево для музыкальных инструментов. Оно дает резонанс. Сердцевина.
– Древесина.
– Да, резонансная древесина. Такое дерево, знаете, с иголками.
– Хвойное.
– Да, хвойное.
– Ель?
– Нет, не ель.
– Но ведь не сосна?
– Нет, нет, не сосна.
– Лиственница? Кедр?
– Нет, нет. Как это по-русски?
– Пихта?
– Во. Пихта. На Шумаве пихта. Она идет на экспорт во весь мир. Пихта. На Шумаве холодно. Там снег падает в сентябре, а тает в мае. Там живут лесорубы и пограничники. Пограничники, друзья нашего славного Врбецкого, брата Пижмы. Шумавские волки. Вы тоже будете шумавские волки.
Пижма спит. Йозеф гонит машину.
Летний жаркий день. Серая полоса шоссе. Красная черепица добротных домиков, зеленые холмы. Время от времени впереди появляются аккуратные перелески, но, когда мы приближаемся, оказывается, что это плантации хмеля. По врытым в землю высоким шестам вьется хмель. Пивочко! Национальный напиток. Какого только нет пива – и пльзенское, и праздрой, и совсем светлое, и черное, и слабенькое, и крепкое.
1 2 3 4 5


А-П

П-Я