https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/Grohe/ 

 

"Конечно, нэп смелое и разумное решение Ленина, но Ленин такое же зло, как и Сталин... Ради того, чтобы укрепилась его власть, он готов был идти на любые преступления против своих сограждан".
А. Р.: Я много раз говорил, что не могу поддержать ленинский тезис: что полезно для революции - то нравственно. Я возражал против этого еще в "Детях Арбата". Руководить - значит предвидеть. Не сумели - предвидеть. Более того, не сумели вовремя уловить первые сигналы распада экономики, сигналы бедствий. С этих позиций я критикую Горбачева. Он оказался не лидер. Вот в чем его беда. Не лидер. А лидерские замашки Ельцина не соответствуют его личностным данным. Сейчас - уже почти пятнадцать "перестроечных" лет - и ничего власть предержащие сделать не могут. Поэтому я критически отношусь к сегодняшнему руководству, не скрывал этого в книге и не скрываю в публицистических выступлениях.
И. Р.: Перед тем как отправиться к вам, я еще раз полистала "Роман-воспоминание" и вроде бы нашла ответ на вопрос: что сподвигло вас на его написание? "Я бродил по дорожкам Переделкина, где прожил более сорока лет рядом с другими писателями. Из них я остался один - самый долголетний здесь житель... Переделкино навсегда сохранится в памяти России - здесь жили ее писатели, их ломали, угнетали, высылали, расстреливали, и все равно они были. Они ничего не могли изменить. И может ли что-то изменить литература? В стране Пушкина и Толстого появился Сталин, в стране Гете и Шиллера возник Гитлер. Однако, не будь Пушкина и Толстого, Гете и Шиллера, человечество бы совсем одичало. И без писателей, живших и творивших в невыносимых условиях, одичала бы и наша страна. И то, что знаю я об этой литературе, о людях, ее творивших, я должен рассказать, рассказать, как жил и работал писатель в моем времени, в XX веке, самом кровавом в истории человечества..." А поверх этого, что все-таки заставило вас сделаться мемуаристом? Пусть ваша книга не просто автобиографические записки, а именно роман-воспоминание, но все же в основе мемуары, и заново пройден весь жизненный путь, писательский, человеческий.
А. Р.: Поверх? Скажу. Мне 87 лет. Когда я сел писать "Роман-воспоминание", мне было 85. Можно бодриться сколько угодно. Можно слушать: ах, как вы молоды, как прекрасно выглядите, ах, как вы то, се... Да, я чувствую, что еще работоспособен, и когда умру - не знаю, но знаю, что мне осталось меньше, чем я прожил. Это ясно. Между прочим, я ведь инвалид войны первой группы.
И. Р.: Отмороженные легкие на фронтовом снегу в лютые морозы?
А. Р.: Я пенсию получаю как инвалид войны, настоящий, контуженный. Так что я не вечен. Но о своих болячках никогда никому не говорил. Как никогда никому не говорил, что сидел, был в ссылке. Об этом узнали только после "Детей Арбата". И о здоровье - так же. Хотя на вид все хорошо, но не известно... Не будем об этом. Во всяком случае, закончив "Прах и пепел", я надеялся, что судьбой мне будет отпущено, по крайней мере, еще пара лет. И передо мной встал вопрос: взяться за новый роман или написать свою жизнь. И я решил - напишу свою жизнь. А если судьба еще расщедрится и продлит мой срок на земле, тогда примусь за роман. Его можно оборвать, можно оставить недописанным. "...Не допив до дна бокала полного вина". И еще. Героям моих книг я, не скупясь, раздавал факты, моменты, коллизии своего, можно сказать, полагаю, непростого пути. А написано в общем немало. И почти все книги относятся к той или иной трилогии. "Кортик", "Бронзовая птица", "Выстрел" - одна. "Приключения Кроша", "Каникулы Кроша", "Неизвестный солдат" - вторая, "Дети Арбата", "Страх", "Прах и пепел" - третья. Между прочим, все не бросовое чтение. (Смеется.) Но, конечно, арбатская трилогия - главный труд моей жизни. Это и критика отмечает, а Липкин в той самой статье в "Знамени" поставил "Детей Арбата" в такой ряд...
И. Р.: И не только в ряд, - извините, ради Бога, что перебиваю, - но и что очень существенно - в контекст времени: "Как странно, даже загадочно: великие книги Солженицына, книги Булгакова, Бабеля, Зощенко, Платонова, Гроссмана, "Тихий Дон" (Шолохова?), "Дети Арбата" и "Тяжелый песок" Рыбакова возникли в самую жестокую, в самую несвободную, в самую античеловеческую пору истории России. Сила человечности оказалась сильнее дьявольской мощи большевизма. Так решил Тот, Кто создал человека". Еще раз прошу извинения, что перебила. Но, кстати, вы почему-то, в отличие от Липкина, не назвали "Тяжелый песок" - он, правда, вне трилогий, но, по-моему, "томов премногих тяжелей". Для меня, во всяком случае, он не только прорыв в еврейскую тему, хотя прежде всего именно это важно, конечно. Но какая история любви, какие герои, какая трагическая судьба и какое мастерское художественное письмо автора! Дорогого стоят и эпиграф из книги "Бытия": "И служил Иаков за Рахиль семь лет, и они показались ему за несколько дней, потому что он любил ее", и библейская концовка романа: "Веникойси, домом лой никойси" - "Все прощается, пролившим невинную кровь не простится никогда". И такое молвлено в нашей печати в 1977-м!
А. Р.: Сейчас выходит много мемуаров, встречаются воспоминания известных писателей еврейского происхождения. Читаешь и не понимаешь: а кто же он такой, какого рода, племени, где его корни? Ни слова о своем еврействе, даже фамилию отца не называет, совсем память у бедного отшибло. И если он сделался когда-то из Рабиновича Ивановым, то теперь с гордостью сообщает в мемуарах: был такой обычай в нашем роду Ивановых. (Смеется.) Поняла? Такому писателю я не верю, ни одному его слову.
А я в "Романе-воспоминании", помнишь, с чего начинаю - как ходил со своим дедушкой в синагогу. Красивый, чернобородый, статный, отец моей матери Авраам Рыбаков торговал скобяным товаром. Честный, порядочный, справедливый, добрый, он был для меня моральным образцом всю жизнь. Мы жили у дедушки в Сновске, маленьком городке Черниговской губер-нии - край черты оседлости. Я помню его дом, стол с белоснежной скатертью, помню москательный запах его лавки, заставленной бочками с олифой, мешками с краской, ящиками, полными гвоздей, подков, разного инструмента. И сейчас перед глазами, как он в субботу в парадном сюртуке, в новом картузе, заложив руки за спину, медленно и важно направляется в синагогу. Его, не самого богатого в городе, но всеми уважаемого за достоинство и мудрость, выбрали старостой синагоги. Дедушка не был глубоко верующим человеком, вера для него являлась просто формой национального существования. Я не жил практически среди евреев. Мне было восемь лет, когда осенью 1919 года мы переехали в Москву. Родители - интеллигенты социал-демократического толка, атеисты - естественно вписались в арбатскую среду и нам с сестрой дали определенное воспитание. Семья говорила на русском и французском, еврейского языка в доме не слышно было. Но я всегда сознавал, что я еврей. Эта кровь, которую выдавливали из жил моего народа, - моя кровь. Еврейская тема во мне очень глубоко сидит, и это одна из причин, почему я написал "Тяжелый песок".
Я очень трепетно отношусь к Израилю. Был там два раза, и в "Романе-воспоминании" описываю эти встречи. Понимаю, что там много трудного, сложного, неустроенного. И характер не у каждого еврея хороший. (Смеется.)
И. Р.: Мягко сказано.
А. Р.: Да, мягко сказано. И все равно я не вижу другого пути для евреев, и я верю в будущее Израиля.
И. Р.: А почему же вы тогда живете то в Москве, то в Нью-Йорке, а не в Тель-Авиве?
А. Р.: Писатель живет там, где ему хорошо работается. Я русский писатель, пишу на русском языке, описываю Россию и русских людей - вполне естественно, что я живу в России. А то, что пару лет провел в Америке, то просто здесь мне было не по себе. Я человек старой закалки и не мог вынести того, что творится у нас сегодня. В Нью-Йорке мне удобно работать, потому и сумел написать "Роман-воспоминание". В Израиле я не смог бы в силу своего характера уйти от общественных проблем, стоять в стороне, начал бы принимать участие в том, в этом - и кончился бы как писатель. Я тебе скажу: количество глупых людей в Америке и в России одинаково. (Смеется.) Но в России я их слушаю и раздражаюсь, а в Америке слушаю и, не зная английского языка, думаю о чем-то своем. Так что мне было там спокойно и работалось хорошо.
А сейчас уезжаю - врачи рекомендуют операцию. Возможно, придется делать. Там решим...
И. Р.: Анатолий Наумович, давно хочу спросить у вас: почему "Тяжелый песок", сразу ставший бестселлером, изданный в десятках стран, до сих пор не экранизирован? Какой потрясающий фильм мог бы быть. Я недавно в который раз смотрела "Унесенных ветром" и думала: вот бы с такими же прекрасными актерами снять "Тяжелый песок". Только название я бы дала - "Рахиль". Помню, вы говорили, что "Тяжелый песок" есть в Библии: "Если бы была взвешена горесть моя, и вместе страдания мои на весы положили, то ныне было бы оно песка морского тяжелее: оттого слова мои неистовы", а все же первоначальное, доцензурное название романа "Рахиль" - по-моему, лучше. Неужели к вам никто из мира кино не обращался?
А. Р.: Обращались, конечно. Недавно была группа из-за рубежа. Но я по-прежнему остаюсь непреклонным: деньги на картину - ваши, пожалуйста, понимаю, у нас средства отсутствуют, пусть и актеры будут ваши, и художник, и композитор, и оператор, и техническая служба - кто угодно, но режиссер должен быть наш, русский.
И. Р.: Кто именно?
А. Р.: Я не буду сейчас называть фамилии, говорить, кому бы отдал предпочтение. Богатые люди дают деньги не под сценарий, не под вещь, не под режиссера. Если он Феллини или Спилберг - тогда другое дело. Они дают деньги под актеров, под имена. Будет играть такой-то, будет сниматься этакая - дам. Ко мне в Переделкино приезжала из Лондона Ванесса Редгрейв.
И. Р.: Видела себя в роли Рахили?
А. Р.: Хотела играть, и под нее деньги, разумеется, дали бы, она все пробила бы. Но я по ряду причин отказался. Прежде всего потому, что начинать действие в картине намеревались с прихода немцев, с гетто, и главным получался Холокост. Книг о Холокосте написано много, а на Западе их вообще масса. В чем сила "Тяжелого песка"? В том - ты правильно сказала, - что это история любви. История любви юной и зрелой. История любви, которая прошла через все страдания человеческие. Одно дело, когда читатель, зритель видит сначала Рахиль девочкой, знакомится с героями молодыми, привязывается к ним, проникается их семейными проблемами и потом, прикипев душой, погружается вместе с ними в фашистский ад. И совсем другое - когда на экране сразу же гетто, все герои в одинаковой тюремно-лагерной одежде с номерами...
И. Р.: Это уже в тональности "Списка Шиндлера". "Тяжелый песок" нечто иное.
А. Р.: О том и речь. Хотела сниматься чудесная французская актриса Фанни Ардан, но что-то не получилось. Ты не учиты-ваешь - я уже стар, стар, чтобы заниматься кино.
И. Р.: Да я так вовсе не считаю - подтянутый, энергичный, смеетесь заразительно - душа молодая. Недаром мудрый Липкин, говоря о "художественной силе Рыбакова", констатировал: "Талант глубок, умен, живописен и так молод, так молод!"
А. Р.: Возражать не хочется. (Смеется.) Но силы не те. Раньше я делал все сценарии сам. Что скрывать, денег это дает намного больше, чем проза. Сейчас выдумывают, будто писатели жили при советской власти, как в сказке. Ничего подобного. Вкалывать надо было. Я писал два года повесть, за месяц превращал ее в сценарий и получал за этот сценарий в десять раз больше, чем за прозу. Теперь так не могу. Мне уже физически трудно выкладываться.
Но скажу тебе, что сейчас возник новый проект, в который я верю. Возможно, "Тяжелый песок" и появится на экране.
И. Р.: Вопросами я увела вас в сторону от "Романа-воспоминания". Вы начали говорить о том, что щедро раздавали героям ваших книг счастливые и несчастливые моменты своей судьбы.
А. Р.: Мои книги - это история моего поколения. Как жили, верили, страдали, погибали. Да, они буквально нашпигованы, напичканы реалиями моей жизни. И тем не менее они не автобиографичны, написаны от третьего лица, в них быль и вымысел переплетены, сплавлены, как только и может быть в художественном произведении. А мне захотелось написать, наконец, о перипетиях собственной судьбы от первого лица, поразмышлять о людях в истории и об истории в одном человеке, вспомнить о тех, с кем я прошел рядом свой жизненный и свой полувековой писательский путь.
И. Р.: Ваше "Былое и думы", кроме всего прочего, великолепная портретная галерея, в которой целое писательское собрание: Твардовский, Симонов, Панферов, Бек, Фадеев, Каверин, Трифонов, Евтушенко... И удались эти портреты, я имею в виду прежде всего литературные, мне думается, еще и потому, что глаз художника не был зашорен завистью, обидами, желанием свести счеты. О друзьях, например о Василии Сухаревиче, - с любовью, даже с нежностью, о несоратниках без черного ерничества, без злой ухмылки и очень колоритно, - Панферов, например, не забываем. Вы "наступили на горло собственной песне"?
А. Р.: Все критики отмечают сдержанность моего "Романа-воспоминания". Я никого не осуждал и не смею осуждать. Мы жили в эпоху беспощадного террора, в эпоху тотального, все удушающего страха, и не всем удавалось выстоять под этим чудовищным прессом. Я никого не лягал, не хотел никаких особых выпадов, тем более не задавался целью мстить, унизить. Я доволен, что мой поздний дебют в мемуарной прозе состоялся. Что удалось сделать некоторые писательские портреты. Сейчас идет пересмотр всего на свете. Ну что же - каждое время себя утверждает. У Пушкина, помнишь:
Придет, придет и наше время,
И наши внуки в добрый час
Из мира вытеснят и нас!
Это правда. Таков закон жизни. И все-таки не сбросили и не сбросят никогда Пушкина с парохода современности - сколько бы и кто бы ни призывал к этому.
...Отвечая на твой вопрос: что подтолкнуло меня к книге воспоминаний, я должен признать, что к тому времени стал ощущать - жизненный круг завершен. Дети мало того что выросли - старший сын Александр умер в 94-м году, молодой, чуть более пятидесяти лет, ты знала его.
И. Р.: И очень симпатизировала. Добрый, веселый, смеялся заразительно, как вы, а когда работали вместе в "Литературке", он частенько меня разыгрывал.
1 2 3


А-П

П-Я