https://wodolei.ru/catalog/rakoviny/vreznye/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Озаренная вечерним светом,
она стояла с охапкой цветущих ветвей боярышника в руках, и при виде ее
сердце мое забилось с бешеной силой. Никогда еще она не казалась мне более
прекрасной, чем в тот миг, когда остановилась вот так, в белом платье, с
полупритворным удивлением на лице и в глубине серых глаз, с бликами солнца
из прядях каштановых волос, выбившихся из-под маленького чепчика.
Лили не походила на круглощеких деревенских девчонок, вся краса
которых заключается в их молодости и здоровье. Она была высокой, стройной
юной леди, уже тогда достигшей полного расцвета грации и красоты. Поэтому,
несмотря на то, что мы были почти ровесниками, рядом с ней я себя
чувствовал младшим, и это чувство придавало моей любви к Лили особый
оттенок почтительности.
- Ох, это ты, Томас! - проговорила Лили, розовая от смущения. - А я
уже думала, ты не придешь. То есть, я хотела сказать, что собралась домой,
потому что уже поздно. Но что с тобой, Томас? Откуда ты так мчишься? Ой, у
тебя вся рука в крови! А эта шпага - где ты ее взял?
- Погоди, дай отдышаться, - ответил я. - Давай пройдем обратно к
боярышнику, там я тебе все расскажу.
- Но ведь мне пора домой! Я гуляю в парке уже больше часа. Да и
цветов на боярышнике почти нет.
- Лили, я не мог прийти раньше! Меня задержали, да еще так необычно!
А цветы есть, я видел, когда бежал...
- А я и не знала, что ты придешь, Томас, - проговорила Лили, потупив
взор. - Ведь у тебя столько дел! Разве я думала, что ты прибежишь сюда
собирать боярышник, словно девочка? Но расскажи мне, что случилось, только
не очень длинно. Я немного пройдусь с тобой.
Мы повернулись и пошли рядышком обратно к подстриженным дубам парка.
По дороге я рассказал Лили про испанца, о том, как он пытался меня убить и
как я его отделал своей дубинкой, Лили слушала с жадным вниманием и,
узнав, что я был на волосок от смерти, даже застонала от страха.
- Значит, ты ранен, Томас? - прервала она меня. - Смотри, как сильно
бежит кровь из руки. Рана глубокая?
- Не знаю, я еще не видел... так спешил!..
- Томас, снимай куртку! Я тебя перевяжу. Нет, нет, не спорь! Так
надо.
Не без труда я стянул куртку и закатал рукав рубашки выше того места,
где в предплечье была сквозная колотая рана. Лили промыла ее водой из
ручья и, не переставая шептать жалостливые слова, перевязала своим
платком. По совести говоря, я охотно претерпел бы еще большие страдания,
лишь бы она за мной так ухаживала. Ее нежные заботы избавили меня от
последних сомнений и придали мне мужество, которое могло бы меня покинуть
в ее присутствии. Правда, сначала я не мог найти слов, но, улучив момент,
когда Лили перевязывала мою рану, я нагнулся и поцеловал ее милосердную
руку.
Лили покраснела до корней волос; лицо ее пылало, словно закатное
небо; но еще ярче алела ее рука, которую я поцеловал.
- Зачем это, Томас? - прошептала она.
И тогда я ответил:
- Затем, что я люблю тебя, Лили, и не знаю, как мне рассказать о
своей любви. Я люблю тебя, дорогая, я всегда любил и буду любить тебя
вечно!
- Ты уверен в себе, Томас? - снова прошептала она.
- Я верю в свою любовь больше всего на свете, Лили! Но я хочу быть
уверен, что ты тоже любишь меня так же сильно, как я.
Несколько мгновений Лили стояла молча, опустив на грудь голову. Затем
она вскинула ее, и я увидел такие сияющие глаза, каких до этого не видел
ни разу.
- Неужели ты сомневаешься, Томас? - проговорила Лили. Тогда я обнял
ее и поцеловал прямо в губы.
Воспоминания об этом поцелуе я хранил потом всю мою долгую жизнь и
помню его до сих пор, хотя я уже стар и сед и стою на краю могилы. Поцелуй
этот был для меня величайшим счастьем, какое мне довелось испытать. Увы,
он был слишком короток, этот первый чистый поцелуй юношеской любви!
- Значит, - заговорил я снова, еще не придя как следует в себя, -
значит, ты любишь меня так же крепко, как я тебя?
- Если ты сомневался раньше, то неужели ты еще сомневаешься теперь? -
едва слышно ответила Лили. - Однако послушай, Томас, - продолжала она. -
Любить друг друга - прекрасно! Мы рождены друг для друга и даже если бы
захотели разлюбить, это было бы не в нашей власти. Но как ни сладка и ни
свята любовь, нельзя забывать о долге. Что скажет мой отец, Томас?
- Не знаю, любимая, хотя догадаться нетрудно. Я уверен, что он хочет
избавиться от меня и выдать тебя за моего брата Джеффри.
- Может быть, но я этого не хочу, Томас. Как бы ни было сильно
чувство долга, оно не сможет принудить женщину к замужеству с тем, кто ей
не мил. Однако чувство это может помешать ей выйти замуж за любимого, и,
повинуясь долгу, я, наверное, не должна была говорить о своей любви.
- О нет, Лили! Любовь - это самое главное, пусть даже она не приносит
сразу плодов. Все равно мы будем вместе отныне и навсегда!
- Ах, Томас, ты еще слишком молод, чтобы так говорить. Я тоже молода,
однако мы, женщины, быстрее становимся взрослыми. А у тебя... что, если у
тебя это только юношеское увлечение, что, если оно пройдет вместе с
юностью?
- Оно не пройдет никогда, Лили. Не зря ведь говорят, что первая
любовь - самая верная, и что посеянное в юности расцветет в зрелые годы.
Слушай, Лили, мне придется завоевывать себе место в жизни, а для этого,
наверное, потребуется время. Я прошу тебя лишь об одном, хотя и знаю, что
просьба моя эгоистична: обещай, что будешь мне верна и ни за что не
станешь женою другого, пока я жив!
- Это не просто, Томас, потому что со временем многое изменяется.
Однако в себе я уверена, и я обещаю, - нет, я даю тебе в этом клятву! В
тебе я не так уверена, но что делать? Женщинам приходится рисковать всем.
Если я проиграю, - прощай, мое счастье!
Не знаю, о чем мы еще говорили, но эти слова врезались мне в память,
- и я их запомнил: они были слишком значительны сами по себе, и я слишком
часто их вспоминал в последующие годы.
Наконец, я почувствовал, что мне пора уходить, хотя расставаться нам
очень не хотелось. На прощание я еще раз обнял Лили и поцеловал, прижав ее
к себе так крепко, что несколько капель крови из моей раны упало на ее
белое платье. Случайно я поднял в этот миг глаза и замер от страха. Не
далее как в пяти шагах стоял отец Лили, сквайр Бозард, и смотрел на нас
далеко не ласковым взглядом.
Как потом оказалось, сквайр Бовард ехал по тропинке к водопою я,
заметив под дубами какую-то парочку, слез с коня, чтобы прогнать ее из
своего парка. Только подойдя совсем близко, он узнал, кого он собирался
прогнать, и теперь стоял перед нами, остолбенев от изумления.
Лили и я медленно отодвинулись друг от друга, глядя на сквайра
Бозарда. Это был низенький толстый человечек с красным лицом и строгими
серыми глазами; сейчас они от ярости едва не выскакивали из орбит. На
какое-то мгновение сквайр утратил дар речи, но когда он обрел его вновь,
слова полились из его уст сплошным потоком. Я уже не помню всего, что он
кричал, но общий смысл сводимся к тому, что сквайр хотел бы знать, что тут
происходит между его дочерью и мной. Я подождал, пока он замолчит, чтобы
перевести дух, и, воспользовавшись паузой, ответил ему, что мы с Лили
любим друг друга и сейчас обручились.
- Это правда, дочь моя? - спросил сквайр.
- Да, правда, - смело ответила Лили.
Тогда он разразился бранью.
- Вертихвостка! - кричал сквайр. - Тебя следует выпороть и запереть,
чтобы ты посидела на хлебе да на воде! А ты, мой петушок, испанский
ублюдок, запомни раз и навсегда: эта девушка не про тебя! Для нее найдется
кто-нибудь получше! Ах ты, пустая коробка из-под пилюль! Да как же ты
осмелился волочиться за моей дочерью, когда у тебя в кармане не звенит и
двух серебряных пенни? Сначала добудь себе имя и деньги, а потом уже
заглядывайся на таких, как она!
- Я так я хочу сделать, и я это сделаю, сэр, - перебил я его.
- Ты сделаешь? Ты, аптекарский мальчишка на побегушках, хочешь
добиться имени и положения? Что ж, попробуй! Только пока ты будешь
стараться, моя дочь не станет ждать и благополучно выйдет замуж за того,
кто всем этим уже обладает - ты знаешь, о ком идет речь. Дочь моя, сейчас
же скажи ему, что между вами все кончено!
- Я не могу так сказать, отец, - ответила Лили, поправляя оборки на
своем платье. - Если вы не желаете, чтобы я стала женой Томаса, я исполню
свой долг и не выйду за него замуж. Но у меня тоже есть сердце, и ничто
меня не заставит стать женой того, кого я не люблю. Я поклялась, что пока
Томас жив, я буду принадлежать только ему, и никому другому.
- Я вижу, ты смелая девчонка, и то хорошо! - проговорил сквайр. - Но
теперь послушай, что я тебе скажу: либо ты выйдешь замуж за того, кого я
тебе выбрал, и тогда, когда я прикажу, либо я тебя выгоню - и живи, как
хочешь. Неблагодарная, ты забыла, кто тебя вырастил? А что же до тебя,
клистирная трубка, то я тебя отучу целоваться в кустах с дочками честных
людей.
И с этими словами он поднял палку и бросился на меня.
Второй раз в этот день горячая кровь вскипела во мне. Я схватил шпагу
испанца, которая валялась рядом со мной на траве, и сделал выпад.
Положение переменилось. Раньше мне пришлось драться дубиной против шпаги,
зато теперь шпага была в моих руках. И если бы не Лили, которая, коротко
вскрикнув от страха, успела ударить меня снизу по руке, так что клинок
скользнул над плечом сквайра, я наверняка проткнул бы ее отца насквозь и
окончил свои дни гораздо раньше - с петлей на шее.
- Безумец! - воскликнула Лили. - Неужели ты думаешь, что получишь
меня, если убьешь моего отца? Сейчас же брось эту шпагу, Томас!
- Я вижу, тут надеяться мне почти не на что, - запальчиво возразил я,
- а потому скажу тебе, что даже ради всех девушек на свете я никому не
позволю избить меня палкой, как какого-нибудь мальчишку!
- За это я на тебя не сержусь, парень, - проговорил сквайр Бозард уже
добродушнее. - Вижу, что у тебя тоже есть мужество, которое тебе сослужит
добрую службу, и считаю, что был не прав, когда я сердцах обозвал тебя
клистирной трубкой. Но я уже сказал, что эта девушка не для тебя, а потому
лучше тебе уйти и забыть ее. И берегись, если я еще когда-нибудь увижу,
что ты ее целуешь! За это ты поплатишься жизнью. Завтра я еще поговорю обо
всем с твоим отцом, так и знай!
- Ну что ж, пойду, потому что мне пора уходить, - ответил я. - Однако
я никогда не перестану надеяться, сэр, что когда-нибудь смогу назвать вашу
дочь своей женой. Прощай, Лили! Переждем, пока буря утихнет!
- Прощай, Томас! - ответила она, заливаясь слезами. - Не забывай
меня! А я свою клятву всегда буду помнить!
Но тут сквайр Бозард схватил ее за руку и увлек за собой.
Мне тоже осталось только уйти, и я удалился расстроенный, однако не
слишком огорченный, ибо знал, что хотя и навлек на себя гнев отца, зато
одновременно завоевал искреннюю любовь дочери, а любовь длится дольше, чем
злоба, и, в конечном счете, рано или поздно побеждает.
Отойдя на некоторое расстояние, я, наконец, вспомнил о моем испанце:
за всеми этими любовными и палочными объяснениями он у меня начисто
выскочил из головы. Я тотчас повернул вспять, чтобы оттащить испанца в
каталажку, заранее испытывая от этого удовольствие, потому что был рад
хоть на ком-нибудь сорвать злость. Но судьба спасла его руками дурака.
Добравшись до места, я увидел, что испанец исчез, а возле дерева, к
которому он был накрепко прикручен, стоит деревенский дурачок Билли Минис
к поглядывает то на дерево, то на серебряную монету у себя на ладони.
- Эй, Билли! Где человек, который был здесь привязан? - спросил я.
- Не знаю, мастер Томас, - прошепелявил он на своем норфолкском
наречии, - я здесь не стану его воспроизводить. - Должно быть, уже полпути
промчался, а куда - не знаю. Уж очень он быстро поскакал, когда я его
подсадил на лошадь.
- Ты посадил его на коня, дурак? Когда это было?
- Когда было? Почем мне знать. Может, час прошел, а может, два. Мы во
времени не разбираемся. Оно само ведет счет, нас не спрашивая, как хозяин
харчевни. Ого, поглядели бы вы, как он поскакал! Шпоры-то у него
длиннющие, а он прямо воткнул их в бока своей лошадке! И не диво! Подумать
только - среди бела дня посреди королевской дороги на него напали
разбойники! Бедняга едва не рехнулся от страха. Слова сказать не мог,
только блеял, точно овца. Но Билли развязал его, поймал ему лошадь и
посадил на седло. А за свое доброе дело Билли получил вот эту монетку. Ну
и обрадовался же он, когда я его отпустил! Ого! Видели бы вы, как он
мчался!
- Ты еще больший дурак, чем я думал, Билли Минис! - сказал я в
сердцах. - Ведь этот человек едва не убил меня! Я с ним справился, связал,
а ты его отпустил...
- Значит, он хотел вас убить, мастер, а вы его связали? Почему же
тогда вы не посторожили его, пока я подойду? Тогда бы мы отвели его и
посадили в колодки. Для нас это все равно, что раз плюнуть. Вот вы
обозвали меня дураком. А если бы вы нашли человека, привязанного к дереву,
всего в крови и в синяках, который даже говорить не может от страха, разве
бы вы его не освободили? Вот он и удрал, и осталась от него только эта
штучка!
И дурачок подбросил в воздух монету.
Сообразив, что на сей раз Билли прав и что я сам во всем виноват, я
повернулся и, не говоря ни слова, направился к дому, однако не напрямик, а
по тропинке, которая пересекала дорогу и вела к вершине холма "Графский
Виноградник". Мне хотелось побыть немного одному и обдумать все, что
произошло между мной, Лили и ее отцом.
Мой путь лежал по склону, поросшему густым подлеском, среди которого
возвышались огромные дубы. Они и сейчас виднеются ярдах в двухстах от
дома, где я пишу. Подлесок был прорезан тропинками, по которым частенько
гуляла моя покойная мать.
1 2 3 4 5 6 7 8 9


А-П

П-Я