https://wodolei.ru/catalog/unitazy/Jika/lyra/ 

новая информация для научных статей по истории: теория гражданских войн,   пассионарно-этническое описание русских и других народов мира,   национальная идея для русского народа  и  ключевые даты в истории Руси-России
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Аркадий СТРУГАЦКИЙ
Борис СТРУГАЦКИЙ
ГАДКИЕ ЛЕБЕДИ

1
Когда Ирма вышла, аккуратно притворив за собой дверь, длинноногая,
по-взрослому вежливо улыбаясь большим ртом с яркими, как у матери, губами,
Виктор принялся старательно раскуривать сигарету. Это не ребенок, думал он
ошеломленно. Дети так не говорят. Это даже не грубость, - это жестокость,
и даже не жестокость, а просто ей все равно. Как будто она нам тут теорему
доказала, просчитала все, проанализировала, деловито сообщила результат и
удалилась, подрагивая косичками, совершенно спокойная. Превозмогая
неловкость, Виктор посмотрел на Лолу. Лицо ее шло красными пятнами, яркие
губы дрожали, словно она собиралась заплакать, но она, конечно, не думала
плакать, она была в бешенстве.
- Ты видишь? - сказала она высоким голосом. - Девчонка, соплячка...
Дрянь! Ничего святого, что ни слово-то оскорбление, словно я не мать, а
половая тряпка, о которую можно вытирать ноги. Перед соседкой стыдно!
Мерзавка, хамка...
Да, подумал Виктор, и с этой женщиной я жил. Я гулял с нею в горах, я
читал ей Бодлера, и трепетал, когда прикасался к ней, и помнил ее запах...
Кажется даже дрался из-за нее. До сих пор не понимаю, что она думала,
когда я читал ей Бодлера? Нет, это просто удивительно, что мне удалось от
нее удрать. Уму непостижимо, и как она меня выпустила? Наверно, я тоже был
не сахар. Наверное, я и сейчас не сахар, но тогда я пил еще больше чем
сейчас, и к тому же полагал себя большим поэтом.
- Тебе, конечно, не до того, куда там, - говорила Лола. - Столичная
жизнь, всякие балерины, артистки... Я все знаю. Не воображай, что мы здесь
ничего не знаем. И деньги конечно, бешеные, и любовницы, и бесконечные
скандалы... Мне это, если хочешь ты знать, безразлично, я тебе не мешала,
ты жил как хотел...
Вообще ее губит то, что она очень много говорит, в девицах она была
тихая, молчаливая, таинственная. Есть такие девицы, которые от рождения
знают, как себя надо вести. Она знала. Вообще то она и сейчас ничего,
когда сидит, например, молча, на диване с сигаретой, выставив колени...
Или заломит вдруг руку за голову и потянется. На провинциального адвоката
это должно действовать чрезвычайно... Виктор представил себе уютный
вечерок, этот столик придвинут к тому вон дивану, бутылка, шампанское
шипит в фужерах, перевязанная ленточкой коробка шоколаду и сам адвокат,
закованный в крахмал, галстук бабочкой. Все как у людей, и вдруг входит
Ирма... Кошмар, подумал Виктор. Да она же несчастная женщина...
- Ты сам должен понимать, - говорила Лола, - что дело не в деньгах,
что не деньги сейчас все решают. - Она уже успокоилась, красные пятна
пропали. - Я знаю, ты по своему честный человек не взбалмошный,
разболтанный но не злой. Ты всегда помогал нам, и в этом отношении никаких
претензий я к тебе не имею. Но теперь мне нужна не такая помощь...
Счастливой я себя назвать не могу, но и несчастной тебе не удалось меня
сделать. У тебя своя жизнь у меня своя. Я, между, прочим, еще не старуха,
у меня еще многое впереди...
Девочку придется забрать, подумал Виктор, она уже все, как будто,
решила. Если оставить Ирму здесь, в доме начнется ад кромешный... Хорошо,
а куда я ее дену? Давай-ка честно, предложил он себе. Только честно. Здесь
надо честно, это не игрушки... Он очень честно вспомнил свою жизнь в
столице. Плохо, подумал он. Можно конечно взять экономку. Значит, снять
постоянную квартиру... Да не в этом же дело: девочка должна быть со мной,
а не с экономкой... Говорят, дети, которых воспитали отцы, - самые лучшие
дети. И потом она мне нравится, хотя она очень странная девочка. И вообще,
я должен. Как честный человек, как отец. И я виноват перед нею. Но то все
литература. А если честно? Если честно-боюсь. Потом она будет стоять
передо мной, по-взрослому улыбаться большим ртом, и что я сумею ей
сказать? Читай больше, читай, каждый день читай, ничем тебе больше не
нужно заниматься, только читай. Он это и без меня знает, а больше мне
сказать ей нечего. Потому и боюсь... Но и это еще не совсем честно. Не
хочется мне, вот в чем дело. Я привык один. Я люблю один. Я не хочу
по-другому... Вот как это выглядит, если честно. Отвратительно выглядит,
как и всякая правда цинично выглядит, себялюбиво, гнусненько. Честно.
- Что же ты молчишь? - спросила Лола. - Ты так и собираешься молчать?
- Нет-нет, я слушаю тебя, - поспешно сказал Виктор.
- Что ты слушаешь? Я уже полчаса жду, когда ты изволишь
отреагировать. Это же не только мой ребенок, в конце концов...
А с ней тоже надо честно? - подумал Виктор. Вот уже с ней мне совсем
не хочется честно. Она, кажется, вообразила себе, что такой вопрос я могу
решить тут же, за двумя сигаретами.
- Пойми, - сказала Лола, - я ведь не говорю, чтобы ты взял ее на
себя. Я же знаю, что ты не можешь, и слава богу, что ты не возьмешь. Ты ни
на что такое не годен. Но у тебя же связи есть, знакомства, ты все-таки
известный человек, ты помоги ее устроить! Есть же у нас какие-то
привилегированные заведения, пансионы, специальные школы. Она ведь
способная девочка, у нее к языкам способности, и к математике, и к
музыке...
- Пансион, - сказал Виктор. - Да конечно. Пансион. Сиротский приют...
Нет-нет, я шучу. Об этом стоит подумать.
- А что тут думать? Любой был бы рад устроить своего ребенка в
хороший пансионат или в специальную школу. Жена нашего директора...
- Слушай, Лола, - сказал Виктор. - Это хорошая мысль, я попробую
что-нибудь сделать. Но это не так просто, на это нужно время. Я, конечно,
напишу...
- Напишу! Ты весь в этом. Не писать надо, а ехать лично, пороги
обивать! Ты же все равно здесь бездомник! Все равно только пьянствуешь и с
девками путаешься. Неужели так трудно для родной дочери...
О, черт, подумал Виктор, так ей все и объясни. Он снова закурил,
поднялся и прошел по комнате. За окном темнело, и по-прежнему лил дождь,
крупный, тяжелый, неторопливый дождь, которого было очень много и который
явно никуда не торопился.
- Ах, как ты мне надоел! - сказала Лола с неожиданной злостью. - Если
бы ты только знал, как ты мне надоел...
Пора идти, подумал Виктор. Начинается священный материнский гнев,
ярость покинутой и все такое прочее, все равно сегодня я ничего ей не
отвечу. И ничего не стану ей обещать.
- Ни в чем на тебя нельзя положиться, - продолжала она, - негодный
муж, бездарный отец... Модный писатель, видите ли! Дочь родную воспитать
не сумел... Да любой мужик понимает в людях больше, чем ты! Ну что ты
делаешь? От тебя же никакого проку. Я одна из сил выбиваюсь, не могу
ничего. Я для нее нуль, для нее любой мокрец в сто раз важнее чем я. Ну
ничего, ты еще спохватишься! Ты ее не учишь, так они ее научат! Дождешься
еще, что она тебе будет в рожу плевать, как мне...
- Брось, Лола, - сказал Виктор, морщась. - Ты все-таки, знаешь,
как-то... Я отец, то верно, но ты же мать... Все у тебя кругом виноваты...
- Убирайся! - сказала она.
- Ну вот что, - сказал Виктор. - Ссориться я с тобой не намерен.
Решать с бухты-барахты я тоже ничего не намерен. Буду думать. А ты... -
Она теперь стояла, выпрямившись, и прямо-таки дрожала, предвкушая
упрек, готовая с наслаждением ринуться в свару.
- А ты, - спокойно сказал он, - постарайся не нервничать. Что-нибудь
придумаем. Я тебе позвоню.
Он вышел в прихожую и натянул плащ. Плащ был еще мокрый. Виктор
заглянул в комнату Ирмы, чтобы попрощаться, но Ирмы не было. Окно было
раскрыто настежь, в подоконник хлестал дождь. На стене красовался
транспарант с надписью большими красивыми буквами: "Прошу никогда не
закрывать окно". Транспарант был мятый, с надрывами и темными пятнами,
словно его неоднократно срывали и топтали ногами. Виктор прикрыл дверь.
- До свидания, Лола, - сказал он. Лола не ответила.
На улице было уже темно. Дождь застучал по плечам, по капюшону.
Виктор ссутулился и сунул руки в карманы. Вот в этом скверике мы в первый
раз поцеловались, думал он. А вот этого дома тогда не было, а был пустырь,
а за пустырем свалка, там мы охотились с рогатками на кошек, а сейчас я
что-то ни одной не вижу... И ни черта мы тогда не читали, а у Ирмы полна
комната книг. Что такое была в мое время двенадцатилетняя девчонка?
Конопатое хихикающее существо, бантики, чулки, картинки с зайчиками и
Белоснежками, всегда парочками - троечками, шу-шу-шу, кульки с ирисками,
испорченные зубы. Чистюли, ябеды, а самые лучшие из них-точно такие же,
как мы: коленки в ссадинах, дикие рысьи глаза и пристрастие к подножкам.
Времена новые, наконец, что-ли наступили? Нет, подумал он. Это не времена.
То есть и времена, конечно, тоже... А может быть она у меня вундеркинд?
Случаются же вундеркинды. Я - отец вундеркинда. Почетно, но хлопотно, и не
столько почетно, сколько хлопотно, да в конце концов и не почетно вовсе, а
так... А вот эту улочку я всегда любил, потому что она самая узкая. Так, а
вот и драка. Правильно, у нас без этого нельзя, мы без этого никак не
можем. Это у нас здесь испокон веков. И двое на одного...
На углу стоял фонарь. У границы освещенного пространства мокнул
автомобиль с брезентовым верхом, а рядом с автомобилем двое в блестящих
плащах пригибали к мостовой третьего - в черном и мокром. Все трое с
натугой и неуклюже топтались по булыжнику. Виктор остановился, потом
подошел поближе. Непонятно было, что тут, собственно, происходит. На драку
не похоже: никто никого не бьет. На возню от избытка молодых сил не похоже
тем более - не слышно азартного гиканья и жеребячьего ржания... Третий в
черном вдруг вырвался, упал на спину, и двое в плащах сейчас же повалились
на него. Тут Виктор заметил, что дверцы машины распахнуты, и подумал, что
этого черного либо недавно вытащили, либо пытаются туда запихнуть. Он
подошел вплотную и рявкнул: "Отставить!"
Двое в плащах разом обернулись и несколько мгновений смотрели на
Виктора из под надвинутых капюшонов. Виктор заметил только, что они
молодые и что рты у них разинуты от напряжения, а затем они с невероятной
быстротой нырнули в автомобиль, стукнули дверцы, машина взревела и
умчалась в темноту. Человек в черном медленно поднялся, и, разглядев его,
Виктор отступил на шаг. Это был больной из лепрозория - "мокрец", или
"очкарик", как их здесь называли за желтые круги вокруг глаз, - в плотной
черной повязке, скрывающей нижнюю половину лица. Он мучительно тяжело
дышал, страдальчески задрав остатки бровей. По лысой голове стекала вода.
- Что случилось? - спросил Виктор.
Очкарик смотрел не на него, а мимо, глаза его выкатились. Виктор
хотел обернуться, но тут его с хрустом ударило в затылок, и когда он
очнулся, то обнаружил, что лежит лицом вверх под водосточной трубой. Вода
хлестала ему в рот, она была желтоватая и ржавая на вкус. Отплевываясь и
кашляя, он отодвинулся и сел, прислонившись спиной к кирпичной стене.
Вода, набравшаяся в воротник, поползла по телу. В голове гудели и звенели
колокола, трубили трубы и били барабаны. Сквозь этот шум Виктор разглядел
перед собой худое темное лицо. Мальчишечье лицо. Знакомое. Где-то я его
видел. Еще до того, как у меня лязгнули челюсти... Он подвигал языком,
пошевелил челюстью. Зубы были в порядке. Мальчик набрал под трубой
пригоршню воды и плеснул ему в глаза.
- Милый, - сказал Виктор. - Хватит.
- Мне показалось, - сказал мальчик серьезно, - что вы еще не
очнулись.
Виктор осторожно засунул руку под капюшон и ощупал затылок. Там была
шишка - никаких раздробленных костей, даже крови не было.
- Кто же это меня? - задумчиво спросил он. - Надеюсь, не ты?
- Вы сможете идти, господин Банев? - сказал мальчик. - Или позвать
кого-нибудь? Видите ли, для меня вы слишком тяжелый.
Виктор вспомнил, кто это.
- Я тебя знаю, - сказал он. - Ты - Бол-Кунац, приятель моей дочери.
- Да, - сказал мальчик.
- Вот и хорошо. Не надо никого звать и не надо никому говорить а
давай-ка немножко посидим и опомнимся.
Теперь он разглядел, что с Бол-Кунацем тоже не все в порядке, на щеке
у него темнела свежая царапина, а верхняя губа припухла и кровоточила
- Я все-таки позову кого-нибудь, - сказал Бол-Кунац.
- Стоит ли?
- Видите ли, господин Банев, мне не нравится, как у вас дергается
лицо.
- В самом деле? - Виктор ощупал лицо. Лицо не дергалось... - Это тебе
только кажется... А теперь мы встанем. Что для этого необходимо? Для этого
необходимо подтянуть под себя ноги... - Он подтянул под себя ноги, а ноги
показались ему не своими. - Затем, слегка оттолкнувшись от стены,
перенести центр тяжести таким образом... - Ему никак не удавалось
перенести центр тяжести, что-то мешало. "Чем же это меня? - подумал он. -
Да ведь как ловко.."
- Вы наступили себе на плащ, - сообщил мальчик, но Виктор уже сам
разобрался со своими руками и ногами, со своим плащом и оркестром под
черепом. Он встал. Сначала пришлось придерживаться за стенку, но потом
дело пошло лучше.
- Ага, - сказал он. - Значит, ты меня оттащил до этой трубы. Спасибо.
Фонарь стоял на месте, но не было ни машины, ни очкарика. Ничего не
было. Только Бол-Кунац осторожно гладил свою ссадину мокрой ладонью.
- Куда же они все делись? - спросил Виктор.
Мальчик не ответил.
- Я тут один лежал? - спросил Виктор. - Вокруг никого больше не было?
- Давайте я вас провожу, - сказал Бол-Кунац. - Куда вам лучше идти?
Домой?
- Погоди, - сказал Виктор. - Ты видел, как они хотели схватить
очкарика?
- Я видел, как вас ударили, - сказал Бол-Кунац.
- Кто?
- Я не разглядел. Он стоял спиной.
- А ты где был?
- Видите ли, я лежал здесь за углом...
- Ничего не понимаю, - сказал Виктор. - Или у меня с головой
что-то... Почему, собственно, ты лежал за углом? Ты там живешь?
- Видите ли, я лежал, потому что меня ударили еще раньше. Не тот,
который вас ударил, а другой.
- Очкарик?
Они медленно шли, стараясь держаться мостовой, чтобы на них не лило с
крыш.
- Н-нет, - ответил Бол-Кунац, подумав. - По-моему, они все были без
очков.
- О, господи, - сказал Виктор. Он полез рукой под капюшон и потрогал
шишку. - Я говорю о прокаженном, их называют очкариками. Ну, знаешь, из
лепрозория? Мокрецы...
- Не знаю, по-моему они все были вполне здоровы, - сдержанно произнес
Бол-Кунац.
- Ну-ну! - сказал Виктор. Он ощутил некоторое беспокойство и даже
остановился. - Ты что же, хочешь меня уверить, что там не было
прокаженного? С черной повязкой, весь в черном...
- Это никакой не прокаженный! - с неожиданной запальчивостью сказал
Бол-Кунац. - Он поздоровее вас...
Впервые в этом мальчике обнаружилось что-то мальчишечье и сразу
исчезло.
- Я не совсем понимаю, куда мы идем, - помолчав, сказал он прежним
серьезным до бесстрастия тоном. - Сначала мне показалось, что вы
направляетесь домой, но теперь я вижу, что мы идем в противоположную
сторону.
Виктор все еще стоял, глядя на него сверху вниз. Два сапога - пара,
подумал он. Все просчитал, проанализировал и деловито решил не сообщать
результата. Так он мне и не расскажет, что здесь было. А может быть
уголовники? Новые знаете ли, времена... Чепуха, знаю я нынешних
уголовников...
- Все правильно, - сказал он и двинулся дальше. - Мы идем в
гостиницу, я там живу.
Мальчик, прямой, строгий и мокрый шагал рядом. Преодолев некоторую
нерешительность, Виктор положил руку ему на плечо. Ничего особенного не
произошло - мальчик стерпел. Впрочем, он, вероятно, решил, что его плечо
понадобилось в утилитарных целях, как подпорка для травмированного.
- Должен тебе сказать, - самым доверительным тоном сообщил Виктор, -
что у вас с Ирмой очень странная манера разговаривать. Мы в детстве
говорили не так.
- Правда? - вежливо сказал Бол-Кунац. - И как же вы говорили?
- Ну, например, этот твой вопрос у нас бы звучал так: Чиво?
Бол-Кунац пожал плечами.
- Вы хотите сказать, что это было лучше?
- Упаси бог. Я хочу только сказать, что это было бы естественнее.
- Именно то, что наиболее естественно, - заметил Бол-Кунац, - менее
всего подобает человеку.
Виктор ощутил какой-то холод внутри. Какое-то беспокойство. Или даже
страх. Словно в лицо ему расхохоталась кошка.
- Естественное всегда примитивно, - продолжал между прочим Бол-Кунац.
- А человек - существо сложное, естественность ему не идет. Вы понимаете
меня, господин Банев?
- Да, - сказал Виктор, - конечно...
Было нечто удивительно фальшивое в том, что он отечески держал руку
на плече этого мальчишки, который не мальчишка. У него даже заныло в
локте. Он осторожно убрал руку и сунул ее в карман.
- Сколько тебе лет? - спросил он.
- Четырнадцать, - рассеяно ответил Бол-Кунац.
- А-а...
Любой другой мальчик на месте Бол-Кунаца непременно заинтересовался
бы этим раздражающе - неопределенным "а-а", но Бол-Кунац был не из любых
мальчиков. Он ничего не сказал. Его не занимали интригующие междометия. Он
размышлял над соотношением естественного и примитивного. Он сожалел, что
ему попался такой неинтеллигентный собеседник, да еще ударенный по
голове...
Они вышли на проспект Президента. Здесь было много фонарей, и
попадались прохожие, торопливые, согнутые многодневным дождем мужчины и
женщины. Здесь были освещенные витрины, и озаренный неоновым светом вход в
кинотеатр, где под навесом толпились очень одинаковые молодые люди
неопределенного пола, в блестящих плащах до пяток. И над всем этим сквозь
дождь сияли золотые и синие заклинания: "Президент - отец народа",
"Легионер Свободы - верный сын Президента", "Армия - наша грозная сила"...
Они по инерции шли по мостовой, и проехавший автомобиль, рявкнув
сигналом, загнал их на тротуар и окатил грязной водой...
- А я думал, тебе лет восемьдесят, - сказал Виктор.
- Чиво-чиво? - противным голосом спросил Бол-Кунац, и Виктор с
облегчением засмеялся. Все-таки это был мальчик, обыкновенный нормальный
вундеркинд, начитавшийся Гейбора, Зурзмансора, Фромма и, может быть, даже
осиливший Шпенглера.
- У меня в детстве был приятель, - сказал Виктор, - который затеял
прочитать Гегеля в подлиннике и прочитал-таки, но сделался шизофреником.
Ты в свои годы, безусловно, знаешь, что такое шизофрения?
- Да, знаю, - сказал Бол-Кунац.
- И ты не боишься?
- Нет.
Они подошли к отелю, и Виктор предложил:
- Может быть, зайдешь ко мне, обсохнешь?
- Благодарю вас. Я как раз собирался попросить разрешения зайти,
во-первых, я должен вам кое-что сказать, а, во-вторых, мне надо поговорить
по телефону. Вы разрешите?
Виктор разрешил. Они прошли сквозь вращающуюся дверь мимо швейцара,
снявшего перед Виктором фуражку, мимо богатых статуй с электрическим
свечами, в совершенно пустой вестибюль, пропитанный ресторанным запахом, и
Виктор ощутил привычный подъем в предвкушении наступающего вечера, когда
можно будет пить и безответственно болтать и отодвинуть локтем на завтра
то, что раздражающе наседало сегодня; в предвкушении Юла Голема и доктора
Квадриги, и, может быть, еще с кем-нибудь познакомлюсь, и, может быть,
что-нибудь случится - драка или сюжет. Вдруг заиграет - и закажу-ка я
сегодня миноги и пусть все будет хорошо, а последним автобусом поеду к
Диане.
Пока Виктор брал ключи у портье, за его спиной проходил разговор.
Бол-Кунац разговаривал со швейцаром. "Ты зачем сюда вперся?" - шипел
швейцар. "У меня разговор с господином Баневым". "Я тебе покажу разговор с
господином Баневым, - шипел швейцар, - шляешься по ресторанам..." "У меня
разговор с господином Баневым, - повторил Бол-Кунац. - Ресторан меня не
интересует". "Еще бы тебя, щенка, ресторан интересовал... Вот я тебя
отсюда вышвырну..." Виктор взял ключ и обернулся.
- Э... - сказал он. Он опять забыл имя швейцара. - Парнишка со мной,
все в порядке.
Швейцар ничего не ответил, лицо у него было недовольное.
Они поднялись в номер. Виктор с наслаждением сбросил плащ и
наклонился, чтобы расшнуровать сырые ботинки. Кровь прилила к голове и он
ощутил изнутри болезненные редкие толчки в то место, где был желвак,
тяжелый и круглый, как свинцовая лепешка. Он сразу выпрямился и,
придерживаясь за косяк, стал сдирать ботинок, упершись в задник носком
другой ноги. Бол-Кунац стоял рядом, с него капало.
- Раздевайся, - сказал Виктор. - Повесь все на радиатор, сейчас я дам
полотенце.
- Разрешите позвонить, - сказал Бол-Кунац, не двигаясь с места.
- Валяй, - Виктор содрал второй ботинок и в мокрых носках ушел в
ванную. Раздеваясь, он слышал, как мальчик негромко разговаривает,
спокойно и неразборчиво. Только однажды он отчетливо и громко произнес:
"Не знаю". Виктор обтерся полотенцем, накинул халат и, достав чистую
купальную простыню, вышел из ванной. "Вот тебе" - сказал он и тут же
увидел, что это ни к чему. Бол-Кунац по-прежнему стоял у дверей, и с него
по-прежнему капало.
- Благодарю вас, - сказал он. - Видите ли, мне надо идти. Я хотел бы
еще только...
- Простудишься, - сказал Виктор.
- Нет, не беспокойтесь, благодарю вас. Я не простужусь. Я хотел еще
только выяснить с вами один вопрос. Ирма вам ничего не говорила?
Виктор бросил простыню на диван, присел на корточки перед баром и
вытащил бутылку и стакан.
- Ирма мне много чего говорила, - ответил он довольно мрачно. Он
налил в стакан на палец джину и долил немного воды.
- Она не передавала вам наше приглашение?
- Нет, приглашений она мне не передавала. На, выпей.
- Благодарю вас, не нужно. Раз она не передавала, передам я. Мы
хотели бы встретиться с вами, господин Банев.
- Кто это-мы?
- Гимназисты. Видите ли, мы читали ваши книги и хотели бы задать вам
несколько вопросов.
- Гм, - сказал Виктор с сомнением. - Ты уверен, что это будет
интересно всем?
- Я думаю, да.
- Все-таки я пишу не для гимназистов, - напомнил Виктор.
- Это неважно, - сказал Бол-Кунац с мягкой настойчивостью. - Вы
согласились бы?
Виктор задумчиво покрутил в стакане прозрачную смесь.
- Может быть, все-таки выпьешь? - спросил Виктор. - Лучшее средство
от простуды. Нет? Ну, тогда я выпью. - Он осушил стакан. - Хорошо. Я
согласен. Только никаких афиш, объявлений, и прочего. Узкий круг. Вы и
я... Когда?...
- Когда вам будет угодно. Лучше бы на той неделе. Утром.
- Скажем, через два дня. Только не очень рано. Скажем, в пятницу в
одиннадцать. Это подойдет?
- Да. В пятницу в одиннадцать. В гимназии. Вам напомнить?
- Обязательно, - сказал Виктор. - О раутах, суаре и банкетах, а также
о митингах, встречах и совещаниях я всегда стараюсь забыть.
- Хорошо, я напомню, - сказал Виктор. - А теперь я, с вашего
разрешения, пойду. До свидания, господин Банев.
- Постой, я тебя провожу, - сказал Виктор. - Как бы тебя этот...
швейцар не обидел. Что-то он сегодня не в духе, а швейцары, знаешь, такой
народ...
- Благодарю вас, не беспокойтесь, - возразил Бол-Кунац. - Это мой
отец.
И он вышел. Виктор налил себе еще на палец джину и повалился в
кресло. Так, подумал он. Бедный швейцар.
1 2 3
Загрузка...
научные статьи:   закон пассионарности и закон завоевания этносазакон о последствиях любой катастрофы и  идеальная школа


загрузка...

А-П

П-Я