https://wodolei.ru/catalog/unitazy/shvedskie/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Он срывает тонкий подсохший слой почвы и швыряет в лицо пыль . Когда-нибудь эта бледно-желтая пыль укроет тридцатиметровым слоем поселок, а вместе с ним Би Джи, Марти, Дэнни и Пола. Вероятно, и меня тоже.Вскоре работа на сегодня закончится. Если не помешают ранние бураны, то через восемь-десять дней строительство дома завершится. Я уже представляю, как Пол шесть раз от души лупит по барабану, заводя всех, и его соплеменники, радостно вопя, наперегонки несутся ко входу в новый дом. Они тут все веселые — подпрыгивают, кричат, поют, игриво тычут друг друга, напропалую хвастают тем, каких богинь трахали и каких носорогов убивали на охоте. Но они далеко не дети. По моим прикидкам средний возраст — лет двадцать пять, старшим мужчинам около тридцати. Кажется, продолжительности жизни здесь лет сорок пять. Мне тридцать четыре года, и у меня в Иллинойсе живет бабушка. Здесь этому вряд ли кто-нибудь поверит. Тот, кого я называю Зевс, самый старый и богатый мужчина, выглядит на пятьдесят три, но на самом деле он, вероятно, моложе. Его считают любимцем богов, потому что он прожил так много. По характеру он вспыльчивый старикан, но все еще полон прыти и энергии, и хвастает тем, что даже в таком возрасте всю ночь не дает скучать двум своим женам. Народ здесь крепкий и здоровый. Жизнь у них тяжелая, но они об этом не знают, и поэтому их души не очерствели. Следующим летом обязательно попробую угостить их пивом — если доживу и сумею воссоздать технологию. Наверняка получится замечательная вечеринка. * * * Иногда я никак не могу отделаться от ощущения, что в моем времени про меня забыли. Знаю, что это ощущение иррационально, и в прошлом я затерялся совершенно случайно. Но время от времени, когда я представляю, что в 2013 году люди просто пожали плечами и забыли обо мне, когда эксперимент не удался, меня охватывает гнев, который я с трудом подавляю. Я профессионально подготовленный крутой парень, но меня забросило на двадцать тысяч лет от дома, и временами боль становится невыносимой.Возможно, в пиве я не найду утешения, и мне требуется что-нибудь покрепче вроде самогона. Сварганю какое-нибудь пойло, и тогда мне хоть немного полегчает, когда начнут прорываться гнев и по-настоящему тяжелая обида.Полагаю, сперва племя воспринимало меня как идиота. Конечно же, я был потрясен. Путешествие во времени оказалось куда более жестоким, чем мы считали после экспериментов с кроликами и черепахами.Я появился в прошлом голым, ошеломленным, моргая и задыхаясь. Кружилась голова, меня мутило. В воздухе стоял какой-то кисловато-горький запах — ну кто мог предположить, что воздух в прошлом будет пахнуть иначе? — и оказался настолько холодным, что обжег мне ноздри. Я сразу понял, что очутился не в благословенной Франции времен кроманьонцев, а намного восточнее, на более суровых территориях. Поначалу я еще видел радужное свечение кольца Зеллера, но оно быстро меркло и вскоре погасло.Племя наткнулось на меня десять минут спустя, совершенно случайно. Я мог бродить здесь месяцами, видя только оленей и бизонов. Мог замерзнуть, мог умереть с голода. Но мне повезло. Те, кого я потом назову Би Джи, Дэнни, Марти и Полом, охотились неподалеку от того места, где я свалился с неба, и внезапно заметили меня. Слава Богу, они не видели моего появления, иначе решили бы, что я существо сверхъестественное и стали бы ждать от меня чуда, а я не умею творить чудеса. Вместо этого они приняли меня за какого-то несчастного придурка, который забрел настолько далеко от дома, что уже не помнит, кто он такой. В сущности, они оказались совершенно правы.Должно быть, я показался им почти безнадежным идиотом. Я не говорил на их или любом знакомом им языке. У меня не было оружия. Я понятия не имел о том, как сделать из кремня орудие, сшить меховую парку, соорудить западню для волка или загнать в ловушку стадо мамонтов. Я не знал ничего, не имел ни единого полезного навыка. Но вместо того, чтобы проткнуть меня на месте копьем, они отвели меня в поселок, накормили, одели и научили своему языку. Обнимали меня за плечи и говорили, какой я отличный парень. Сделали меня одним из них. Это было полтора года назад. Я для них нечто вроде блаженного дурачка, священный идиот.Предполагалось, что я останусь в прошлом всего на четыре дня, а затем радуга «эффекта Зеллера» вспыхнет вновь и вернет меня домой. Разумеется, через несколько недель я догадался, что в будущем что-то пошло не так, эксперимент оказался неудачным, а мне, вполне вероятно, уже никогда не попасть домой. Подобный риск имелся всегда. Что ж, я здесь, и останусь здесь. Сперва, когда до меня окончательно дошла истина, были жалящая боль, гнев и, полагаю, печаль. Ныне осталась лишь глухая тоска, которая всегда со мной. * * * Во второй половине дня я натыкаюсь на человека-стервятника. Это чистое и откровенное везение. След его я давно потерял — лесная подстилка здесь усыпана мягкими сосновыми иголками, а я недостаточно опытный охотник, чтобы отличить в таких условиях один след от другого,— и я бесцельно бродил по лесу, пока не заметил сломанные ветки, потом почуял дымок, поднялся, следуя за этим запахом, ярдов двадцать или тридцать по склону пологого холма, и вот он: сидит на корточках возле костерка из торопливо накиданных хворостинок и жарит на зеленом прутике пару куропаток. Может, он и стервятник, но коли говорить об умении ловить куропаток, то здесь он опытнее меня.Он и в самом деле уродлив. Джинни вовсе не преувеличивала.Голова у него огромная, сильно скошенная назад. Рот напоминает звериную пасть, подбородок едва заметен, косой лоб переходит в огромные, как у обезьяны, надбровные валики. Волосы как солома, они растут по всему телу, но мохнатым его не назовешь — он не более волосат, чем многие из людей, которых я знал. Глаза у него серые, верно; маленькие и глубоко посаженные. Тело низкое и широкое, как у штангиста-олимпийца. Вся его одежда состоит из обрывка шкуры на поясе. Это самый что ни на есть настоящий неандерталец, только что из учебника, и когда я его разглядываю, по спине у меня пробегает холодок, словно до этой минуты я не верил до конца, что попал на двадцать тысяч лет в прошлое, и лишь сейчас, разрази меня гром, эта мысль окончательно обрела реальность.Он принюхивается, улавливает мой запах, принесенный ветром, и его огромные брови сходятся, а тело напрягается. Он смотрит на меня, изучает, оценивает. В лесу очень тихо, и мы, исконные враги, стоим лицом к лицу. Никогда прежде я не испытывал такого чувства.Нас разделяет футов двадцать. Я ощущаю его запах, а он — мой, и оба мы пахнем страхом. Никак не могу предугадать его действия. Он слегка покачивается вперед-назад, словно готовится вскочить и напасть. Или убежать.Но не делает ни того, ни другого. Первый момент напряженности проходит, он расслабляется. Он не пытается напасть, не собирается и убегать. Он просто сидит, терпеливо и устало, смотрит на меня и ждет моих действий. А я гадаю, уж не дурачит ли он меня, готовясь внезапно напасть.Я настолько замерз, проголодался и устал, что начинаю сомневаться, смогу ли убить его, если он подойдет ко мне. На какое-то время меня это перестает волновать.Потом мне становится смешно — надо же, жду проницательности и хитрости от неандертальца. Проходит неуловимое мгновение, и он больше не кажется мне угрозой. Да, он не красавец, но и не демон, просто уродливый коренастый человек, одиноко сидящий в холодном лесу.И еще я знаю наверняка, что не стану пытаться убить его. Не потому что он настолько страшный, а как раз наоборот.— Меня послали убить тебя, — говорю я, показывая каменный нож.Он не сводит с меня глаз. С тем же успехом я мог говорить на английском или санскрите.— Но я не стану этого делать, — продолжаю я. — Вот главное, что тебе следует знать. До сих пор я никого не убивал, и не собираюсь открывать счет убийством совершенно незнакомого человека. Ты меня понял?Он произносит что-то в ответ. Говорит он тихо и неразборчиво, но мне ясно, что язык его мне совершенно незнаком.— Я не понимаю того, что ты мне говоришь, а ты не понимаешь меня. Так что мы в равном положении.Я подхожу к нему на пару шагов. Нож все еще у меня в руке. Он не шевелится. Теперь я вижу, что он безоружен, и хотя он очень силен и наверняка способен за считанные секунды оторвать мне руки, я все же успею опередить его и ударить ножом. Я указываю на север, в противоположную от поселка сторону, и взмахиваю вытянутой рукой.— Ты умно поступил, направившись в эту сторону, — произношу я очень медленно и громко, как будто так он поймет мои слова. — Уходи из наших мест. Иначе тебя убьют. Понимаешь? Capisce? Verstehen Sie? Уходи. Сматывайся. Я не убью тебя, но другие убьют.Я опять жестикулирую, пытаясь красноречмвой пантомимой указать ему путь на север. Он смотрит на меня. Смотрит на нож. Его огромные ноздри-пещеры расширяются и трепещут. На мгновение мне кажется, что я ошибся в нем как последний идиот, и он просто выгадывал время, чтобы прыгнуть на меня, едва я кончу говорить.А потом он оторвал кусок мяса от жареной куропатки и протянул его мне.— Я пришел убить тебя, а ты со мной делишься едой?Он не опускает руки. Взятка? Или он умоляет не убивать его?— Не могу. Я пришел убить тебя. Послушай, я сейчас повернусь и уйду, хорошо? Если меня спросят, то я тебя не видел.Он помахивает куском мяса, и у меня начинают течь слюнки, словно мне предлагают фаршированного фазана. Нет, и еще раз нет. Я не могу лишить его обеда. Я тыкаю пальцем в него, потом на север и еще раз пытаюсь ему втолковать, чтобы он не попадался никому на глаза. Потом поворачиваюсь и делаю первый шаг. А вдруг он сейчас вскочит, набросится на меня сзади и задушит?Пять шагов, десять. Я слышу, как он шевелится у меня за спиной.Вот и все. Теперь нам придется драться.Я резко оборачиваюсь с ножом наизготовку. Он смотрит печальными глазами на нож, а в руке у него все еще зажат кусок мяса. Он твердо решил отдать его мне.— Господи, — доходит до меня. — Да ты просто одинок…Он что-то тихо и невнятно бормочет на своем языке и протягивает мне мясо. Я беру его и быстро проглатываю, хотя оно еще полусырое. От спешки я едва не давлюсь. Он улыбается. Мне все равно как он выглядит, но если кто-то улыбается и делится едой, то для меня он человек. Я улыбаюсь в ответ. Зевс меня убьет. Мы садимся рядышком, ждем, пока поджарится вторая куропатка, потом молча делим ее пополам. Заметив, что ему трудно оторвать от тушки крыло, я протягиваю ему нож. Он неуклюже отрезает крыло и возвращает нож.Когда все съедено, я поднимаюсь и говорю:— Теперь я ухожу. И очень желаю тебе добраться до холмов быстрее, чем тебя поймают.Потом поворачиваюсь и ухожу.А он идет за мной. Словно пес, только что отыскавший нового хозяина. * * * Вот так я и прихожу с ним в поселок. Избавиться от него попросту невозможно, разве что избить, но этого я делать не собираюсь. Когда мы выходим из леса, по моему телу прокатывается волна тошнотворной слабости. Сперва я думаю, что это просится обратно полусырая куропатка, но потом понимаю — нет, это самый обычный страх, потому что Стервятник явно намерен оставаться со мной до самого конца, а конец мне светит невеселый. Я уже представляю себе пылающие глаза Зевса, его гневный оскал. Оскорбленный вождь ледниковой эпохи в припадке ярости. А раз я не справился с делом, они закончат его за меня. Убьют его, а возможно и меня, потому что я продемонстрировал себя в роли опасного идиота, приводящего домой каждого врага, которого его послали убить.— Придурок ты несчастный, — говорю я неандертальцу. — Зря ты за мной увязался.Он вновь улыбается. Ты ведь ни хрена не понимаешь, верно, приятель?Мы проходим мимо мусорной кучи, потом мимо бойни. Би Джи и его команда строят новый дом. Би Джи поднимает голову, видит меня, и его глаза блестят от изумления.Он толкает Марти, Марти толкает Пола, а тот хлопает по плечу Дэнни. Они тычут пальцами в меня и неандертальца. Переглядываются. Открывают рты, но ничего не говорят. Перешептываются, покачивают головами. Слегка пятятся, потом окружают нас и пялятся, разинув рты.Боже, начинается…Представляю, о чем они думают. Они думают, что я окончательно свихнулся. Пригласил духа в гости пообедать. А если не духа, то врага, которого полагалось убить. Думают, что я законченный сумасшедший, полный идиот, и что теперь им придется самим завершать грязную работу, на которую у меня не хватило ума. И я гадаю, стану ли я защищать от них неандертальца, и если да, то как это будет происходить? Мне что, накидываться на всех четверых разом? А потом извиваться на земле, когда четыре моих закадычных приятеля навалятся и пришлепнут меня к вечной мерзлоте? Да. Если они меня вынудят, клянусь, я так и поступлю. И выпущу им кишки длинным каменным ножом Марти, если они попробуют сделать что-нибудь со мной или c неандертальцем.Я не хочу об этом думать. Я вообще ни о чем подобном думать не хочу.Потом Марти показывает пальцем, хлопает в ладоши и подпрыгивает на три фута.— Эй! — вопит он. — Посмотрите-ка! Он привел с собой духа!И они набрасываются на меня, все четверо — окружают, смыкают тесное кольцо, молотят. Я даже не могу пустить в ход нож, все происходит слишком быстро. Я делаю все, что в моих силах локтями, коленями и даже зубами. Но они лупят меня со всех сторон — ладонями по ребрам, руками по спине. У меня перехватывает дыхание, и я едва не падаю, когда на меня со всех сторон обрушивается боль. Я собираю все силы, чтобы не рухнуть, и думаю о том, как глупо умирать забитым до смерти пещерными людьми за двадцать тысяч лет до рождения Христа.По после первых нескольких секунд я чувствую, как их азарт немного стихает, ухитряюсь немного их растолкать и даже от души врезать Полу. Тот катится по земле с разбитой в кровь губой, я разворачиваюсь к Би Джи и начинаю обрабатывать его, решив оставить Марти на закуску. И тут понимаю, что они больше не дерутся со мной, да и вообще, по сути, не нападали.До меня доходит, что, хлопая меня, они улыбались и хохотали, что глаза их были полны веселья и любви, и что если бы они и в самом деле захотели меня убить, то шутя справились бы с делом за считанные секунды.
1 2 3 4


А-П

П-Я