https://wodolei.ru/catalog/smesiteli/dlya_kuhni/rossijskie/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

— Барченко сунул окурок в пепельницу, глаза его стали злыми. — Но он забыл, что гармония посвященного заключается в двуединстве принципов: «Dens meum que jus» и «Ordo ab chaos». В его же душе лишь жажда разрушения, в этом он весьма преуспел. Я хорошо помню его молодым, подающим надежды оккультистом, которого интересовали вопросы психоэнергетики. Это уже потом волей случая в руки ему попали записки чернокнижника барона де Гарда.
— Черного мага де Гарда? Приговоренного к смерти государем Австрии Иосифом, королями Людовиком Пятнадцатым и Фридрихом Вторым, персидским Надир-шахом и бенгальским набибом Сиродж-ул-Даудом? — Хаян Хирва удивленно поднял густые черные брови, косо прорезанные глаза его округлились. — Таинственно исчезнувшего с горизонтов истории?
— Увы! — Барченко невесело усмехнулся и провел рукой по редким, чуть висловатым усам. — В конце тысяча семисот шестидесятого года «ужасный барон», как его тогда называли в Европе, объявился в Петербурге. Поселился на окраине, в местечке Кикерейскино, жил тихо, на публике не появлялся, а уже к началу семидесятых его поместье пришло в запустение — хозяин то ли съехал, то ли умер. В тысяча семисот семьдесят четвертом году по велению императрицы Екатерины Второй началось строительство дворца в честь победы русского флота при Чесме, и, когда начали сносить дом де Гарда, в тайнике под полом нашли старинную рукопись, которую немедленно забрал себе архитектор Фель-тен. Это были так называемые «Записки де Гарда», вероятнее всего, некий симбиоз гримуара и практического руководства по наиболее эффективным методам влияния на человеческую психику. Рукопись эта выплыла на свет Божий в тысяча восьмисот девяностом году, когда профессор естествознания Петербургского университета Кагал-Кандыбаев приобрел по случаю некую старинную рукопись ранней послепетровской эпохи, посвященную оккультизму. Через три дня его обнаружили мертвым в собственном кабинете — совершенно седым, в луже собственной мочи, анализ крови показал, что перед смертью он сошел с ума. Сразу после этого ассистент профессора, некий приват-доцент Штильберг, бросил работу и, сняв квартиру в доме на окраине, занялся оккультными опытами. Он взял себе псевдоним Отто Людвиг фон Третнофф.
— Да, господа, история — куда там Конан Дойлю! — Хозяин дома чуть заметно улыбнулся, легко поднялся с кожаного кресла, а тем временем послышались легкие шаги, дверь отворилась, и в гостиную вошла его супруга:
— Господа, ужин готов, милости просим. Стройная, пышноволосая красавица, с тонким лицом и пристальным взглядом, Елена Рерих пользовалась в эзотерических кругах известностью как медиум. Она страдала эпилепсией и в минуты, предшествующие приступам, общалась с духами, проникала сквозь пространство, слышала голоса.
— Лада, прошу. — Рерих с галантностью подал ей руку и чинно повел жену в столовую, где сверкал хрусталь, блестело серебро и возбуждали аппетит изысканные закуски на гостеприимно накрытом столе.
Гости потянулись следом — не токмо пищей духовной жив человек.
Год 1919-й
Близилась зима. По берегам речки Ждановки, что обтекает Петровский остров с севера, обильно, к сильным холодам, краснели заросли рябины, липы вековые рано сбросили листву, и среди пожухлой лебеды бродили только козы — мокрые, жалко блеющие под проливным дождем. Вечерело. С Балтики задувал сильный, порывистый ветер. Разводя волну на Неве, он парусил дождевую завесь, протяжно выл под арками мостов и, пробирая до костей, заставлял бородатого, в мешковатом пальто, человека ускорять шаг. Впрочем, тот и так спешил, насколько позволяли возраст и здоровье, подорванное собачьей жизнью, — голод, холод, разруха. Указы, декреты, расстрелы. Чертовы большевики Он, конечно, многое мог бы сделать для себя, но это — табу, иначе пропадет сила, единственное, что осталось у него.
«Проклятое место». Придерживая шляпу, бородатый перешел Тучков мост и, отворачивая лицо от резких струй дождя, поплелся по Петербургской стороне. Безрадостное зрелище! Развалины, халупы обветшалые какие-то, кучи щебня, поросшие крапивой. Зато на ржавом, из кровельных листов, заборе веселенький плакатик: «Рабочий! Бей кровавую гидру контрреволюции!» Кто-то уже успел поперек нацарапать похабное слово…
«Не ведают, что творят. — Человек в пальто прищурился и, неловко сплюнув, обогнул заброшенный дом. — Черт попутал, а вразумить некому». Несмотря на темень, он уверенно ступал по кирпичному крошеву и, миновав дощатый покосившийся забор, двинулся пустырем — между раскопанных картофельных грядок, залежей горелых бревен и треснувших фундаментов. Когда-то здесь тоже жили люди. Светились окна, доносился детский смех и запах горячего хлеба, теперь же — ветра вой, стук ливня по обрывкам крыш да крысиный писк среди развалин.
— Т-ш-ш-ш… — Не доходя кирпичной кучи, бородатый вдруг замер и, резко вскинув руку со странно загнутыми пальцами, выкрикнул непонятное: — Малхут!
И сейчас же, словно ошпаренные, заскулили псы-людоеды — одичавшие, сбившиеся в стаю, уже готовые вцепиться в глотку одинокому прохожему.
«Твари окаянные». Под истошный собачий вой тот пересек пустырь, тяжело вздохнул и, загребая сапогами по лужам, превозмогая усталость, двинулся дальше. Наконец он открыл калитку в заборе, миновал двор и начал подниматься по узкой лестнице черного хода. Его ослабшие колени противно дрожали. Ступени были скользкими, густо пахло плесенью, и казалось, что все здесь давно мертво, — вокруг могильная тишина да темень склепа. «Первый, второй, пятый, ох, высоко». На площадке седьмого этажа он остановился, перевел дух и только собрался постучать, как массивная, с медным ящиком для газет, дверь открылась и на пороге появился мужчина с канделябром:
— А я уж думал, что все забыли про меня. Давненько не виделись, святой отец.
— Сан мой сложен давно, такого бога не приемлю. — Бородатый резко оборвал его и тут же, сдерживая ярость, понизил голос до шепота. — Не время поминать прошлое, Людвиг. Время пришло собирать камни…
— Башню до неба решил построить, преподобный? — Тот, кого называли Людвигом, посторонился и, высоко подняв подсвечник, сделал приглашающий жест. — Или побить кого надумал? Завтра луна пойдет на убыль, самое время.
Он был небольшого роста, с густыми, цвета бронзы, волосами до плеч, по-юношески стройный, хотя назвать его молодым было трудно. Огромный рубин на его пальце напоминал сгусток запекшейся крови и слабо светился изнутри.
— Дальше не пойду. — Переступив порог, гость хлопнул дверью и вплотную придвинулся к хозяину. — Оглянись по сторонам, Людвиг, раскрой глаза. Уже солнце стало мрачным, как власяница, и луна сделалась как кровь, и небо скрылось, свившись как свиток, и из дыма вышла саранча на землю. А из моря вылез зверь с выблядками своими, число им легион, а имя — большевики. — Он вытер пену на губах и, сверкнув глазами, застонал от ненависти. — Владимир Бланк, Лейба Троцкий, а также прочие из сих вождей жизни не достойны. Их убьет Верховное повеление. Большая церемония назначена на завтра, и ты должен быть с нами.
— Я должен только проститутке, которая лишила меня девственности. — Рассмеявшись, Людвиг поставил канделябр на пол, и стали отчетливо видны его ступни, маленькие, как у ребенка, обутые в туфли с железными пряжками. — Предать смерти кучку иудеев не сложно, только Россию это не спасет. Отечество наше, святой отец, обречено. — Он снова рассмеялся и, тряхнув волосами, с пафосом возвестил: — Сказано же древними, что та страна, что населена рабами, полная неверующих, лишенная пророков, быстро погибнет, измученная голодом и болезнями. А впрочем, ладно. — Он вдруг поскучнел и, притушив дьявольский огонь в глазах, вздохнул. — Коль отечество в опасности, нужно помогать своим братьям во Христе. Мы ведь с тобой братья во Христе, а, преподобный? — И, услышав в ответ зубовный скрежет, дружески тронул гостя за плечо. — Ну-ну, полно, не серчай. Сам ведь сказал, не время поминать прошлое… Может, чайку?
При этом он улыбнулся и незаметно, словно фокусник, вырвал из шевелюры бородатого волосок — длинный, сальный, наполовину седой.
— Не стану я с тобой чаи распивать. — Дернувшись, словно от удара тока, человек в пальто отшатнулся и непроизвольно, по старинной привычке, осенил себя крестом. — Не затем я к тебе пришел, Отто Людвиг фон Третнофф. В последний раз тебя спрашиваю: хоть единожды в жизни употребишь свою силу во благо? Помни, умрешь и ты, а там…
— Свят, свят, свят… — Хозяин дома перекрестился с издевкой, и в его глазах снова зажглись дьявольские искры. — Спас Нерукотворный, ау, ты с нами? Пресвятая Богородица, ты больше никого не родила? Тогда спаси, сохрани, не выдай. — И, прищурившись, он уперся взглядом в бородатого. — Где?
Его породистое, с правильными чертами лицо было бледно и напоминало посмертную маску.
— По этому адресу завтра в полночь. — Бородатый вытащил клочок бумаги и осторожно, чтобы не коснуться чужих пальцев, протянул его Людвигу. — Воистину, сотворим вред во благо.
Повернулся, щелкнул тугим замком и, не прощаясь, окунулся в смрадную темень черного хода.
«Оревуар, преподобный. — Губы Людвига растянулись в усмешке, и, содрогнувшись от застарелой ненависти, он двинулся по длинному, извилистому коридору. — Еще неизвестно, будет ли счастливым твой путь». Скоро он остановился перед неприметной, под цвет обоев, дверью, отомкнул ее двумя ключами и, высоко подняв подсвечник, вошел в небольшую, без окон, комнату.
Внутри было странно. Стены покрывала белая материя, под потолком, указывая направление на север, висело чучело питона, воздух был ощутимо плотным от благовонных дымов.
— Именем отца моего. — Людвиг ловко зажег масляную лампу и, отдернув занавеску, разделявшую помещение надвое, подошел к некоему подобию стола, застеленному пергаментом с изображением пентаграммы.
Шепча непонятное, он добела раздул угли в курильнице, бросил поверх них ладану, белой смолы и серы и, странно усмехнувшись, отправил следом волос, вырванный из шевелюры недавнего гостя.
Тот тем временем был уже далеко. Шаркая размякшими подошвами, он перешел Тучков мост и, хрипло дыша цинготным ртом, принялся забирать левее, на Средний.
«Скверну надобно выжигать огнем». Все его мысли были о дне грядущем, дне, на который назначена Большая церемония. Самые достойные из обладающих силой соберутся завтра и, воздействуя своей волей на законы природы, обрекут на гибель кучку выблядков рода человеческого. Отнявших у него жену, сына, привычную жизнь…
— Помогите, грабят! — Где-то совсем неподалеку в мрачном лабиринте дворов раздался истошный визг, тут же последовали выстрелы, и крики смолкли, только угрюмей засвистел в разбитых окнах ветер.
«И помрачились солнце и воздух от дыма из кладезя. — Бородатый споткнулся и, горестно покачав головой, застонал сквозь осколки зубов. — Господи, что творится в душах людских! Ни страха, ни совести не осталось, лишь посулы большевистские, суть соблазн адский. Ничего, конец этому близок. Толпа без зачинщиков и есть толпа — тупое и бездушное скопище. Сгинут главные большевики — остальные разбредутся. Или истребят друг друга, аки псы бешеные».
Миновав Пятнадцатую линию, он свернул налево, двинулся по направлению к Неве и уже недалеко от дома вдруг привалился к стене — не стало сил. «Это что еще за глупости. — Охнув, бородатый заставил себя сделать шаг и тут же, ощутив, как в сердце спицей засела боль, затаил дыхание. — Пустое, сейчас пройдет». Закрыв глаза, он представил, как затопит свою буржуйку, заварит желудевый кофе, достанет спрятанный от крыс ломтик хлеба из мякины — липкий, отвратительный, но все же хлеб. «Сейчас, сейчас». Не в силах разлепить веки, бородатый зашатался, судорожно хватанул ртом воздух, и последнее, что он услышал, был стремительно приближающийся свист. Сорвавшийся с крыши лист железа огромной опасной бритвой снес ему голову.
В то же самое мгновение Людвиг рассмеялся, хохоча, вышел в коридор и, подняв телефонную трубку, неожиданно сделался серьезен:
— Барышня, пожалуйста, коммутатор ЧК.
Ночь выдалась ясной. Тучи разошлись, ветер стих, и на чернильном небе высыпали звезды — во множестве, словно серебряные брызги. Слегка подмораживало, и льдинки на лужах хрустко лопались под колесами «руссо-балтов» и «паккардов». Машин было с десяток. Натужно ревя моторами, они неслись по опустевшим улицам, и после них еще долго висела в воздухе бензиновая вонь. Наконец, потушив фары, колонна встала, и из машин вышли люди, вооруженные, в кожаных штурмовых куртках. Их выцветшие от ненависти и расширенные от кокаина глаза горели исступлением, бессонные, полные кошмаров ночи избороздили морщинами их лица, и в повадках их было что-то шакалье — хищное, кровавое и в то же время осторожно-трусливое. Крадучись, они направились к особняку — двухэтажному, стоящему на отшибе, и, как только заняли позицию, старший из них дал сигнал. Взревев моторами, машины ринулись вперед и, с ходу взяв здание в полукольцо, залили его светом фар. А входные двери уже трещали под натиском крепких ног, обутых в офицерские, не по размеру, сапоги. Миг — и дюжие руки высадили рамы, с хрустальным звоном посыпались стекла, и, кроша их Подошвами, люди в кожанках ворвались внутрь.
Все комнаты были пусты, кроме небольшого зала на первом этаже, где собралось человек двадцать. Царил полумрак, было холодно и тихо. Перед портретами совнаркомовцев горели свечи, рядом на полу белели знаки каббалы и лежала небольшая кучка пепла. Это все, что Осталось от пергамента с Великим повелением — магическим текстом, начертанным кровью, прочитанным с особой церемонией и сожженным со страшным заклятием. Собравшиеся в зале находились в трансе, неподвижные, с закрытыми глазами, они напоминали о своем присутствии лишь облачками пара, поднимавшимися в такт с их дыханием.
— Стоять! — Люди в кожанках взвели курки и, не спросив имен, открыли сумасшешдую стрельбу — молча, страшно, не глядя своим жертвам в глаза, лишь пороховой дым столбом под потолок.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48


А-П

П-Я