Брал кабину тут, ценник необыкновенный 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Только благодаря этому чувству итальянская семья, оказавшаяся в подобной беде, готова на десятилетия залезть в долги, лишь бы получить назад своего родственника.
Во-вторых, о рассрочке: эта мысль тоже подсказана писателю самой жизнью. Наверное, нет более расхожего в семьях среднего достатка слова, чем это, тем более что на внедрение данного стереотипа «общества благоденствия» брошен гигантский рекламный аппарат.
И вот – «похищение в рассрочку»: жизнь Анны и Энрико Тарси, всех их родственников и знакомых оказывается в плену времени, отсчет которого ведется не минутами, часами, днями, а все новыми и новыми неумолимыми взносами, и психологический накал еще более возрастает оттого, что платить их приходится не по нормам привычных рассрочек, а по неизвестным и потому особенно пугающим правилам, навязанным террористами.
Выше уже говорилось, что, вольно или невольно, Пазетти рисует картину вырождения терроризма левацкого и идея «похищения в рассрочку» прекрасно служит этой задаче. В самом деле, бандиты, с одной стороны, действительно «наносят удар в самое сердце системы – по частной собственности», по владениям Тарси в данном случае, но, с другой стороны, прекрасно отдавая себе отчет в том, что подобный «удар» – не более чем комариный укус для существующего строя, они, ни на миллиметр не выходя за рамки логики этого общества, сколачивают собственный капитал, помещая добытые деньги в выгодные дела. Для осуществления такого распланированного на несколько лет вперед проекта рассрочка оказывается единственно возможным способом.
Расчет элементарен: потребуй бандиты сразу же все состояние Тарси, им было бы крайне трудно, практически невозможно «очистить» полученные деньги. Но даже если допустить, что решение этой проблемы найдено, встает другая, уж совсем неодолимая задача: перевод в наличность огромного состояния потребовал бы такого времени, обусловленного весьма сложными юридическими процедурами, что значительная часть средств к моменту получения уже обесценилась бы как по причине постоянно растущей инфляции, так и в силу изъятия этой суммы из единственно дающего прибыль процесса капиталистического воспроизводства.
Террористы, как видим, прекрасно ориентируются в этом экономическом лабиринте. «Да пойми же ты, я все сберег! – разъясняет сын отцу-простаку, мыслящему отжившими категориями. – И сделал я это для вас. Кому теперь нужна земля? Свиньям да собакам! А наш капиталец утроился…»
В словах негодяя звучит откровенная гордость, и у отца рассеиваются последние сомнения, последняя надежда: да, именно их сын разработал страшный план.
Вывод логичен и обусловлен всей динамикой развития характера Джулио.
По сути дела, он обычный мальчишка, дитя своего времени. Хотя автор и замечает, что «Джулио был необычайно обстоятелен и методичен», это скорее расхожая оценка всех отцов, считающих, что в их-де времена… Нет, подчеркиваем, эпоха «акселератов», которой так страстно внутренне противятся все родители, – факт совершенно объективный, один из неизбежных результатов технологического бума, и в этом смысле более чем естественны склонность Джулио к максималистской переоценке собственных возможностей и его потребительский азарт. («Собирал смородину и ежевику, а потом за несколько монет уступал ягоды матери».)
«Это мальчик-дьявол. Но дьявол очень хиленький, лишенный всякой фантазии. Он творит зло, потому что сам по себе он зол. Вся его воля к самопроявлению обращается против его собственной семьи, против традиций, против морали» – это слова литературного критика Пьетро Бьянки, который далее утверждает, что «именно это изначальное зло делает Джулио опасным, жестоким, злым преступником».
С подобным утверждением (а привели мы его потому, что такая оценка явно преобладает во всех комментариях к роману) вряд ли можно согласиться. В самом деле, детей по натуре вредных, вздорных, может быть, даже не проявляющих должного уважения к родителям мы встречаем немало на каждом шагу. Но разве только поэтому их можно определить в потенциальные преступники?
Вот что говорит сам писатель: «Да, этот двенадцатилетний мальчик, с которым мы знакомимся на первых страницах книги, по природе своей склонен к легкому восприятию жизни, он избалован чрезмерной материнской любовью, в нем уже присутствует элементарный детский эгоизм, как, впрочем, у многих детей, являющихся единственными в семье. Однако само по себе такое семейное окружение не могло бы еще сделать из него преступника. Главное происходит тогда, когда Джулио соприкасается с реальной жизнью». И вся трагедия в том, что эта реальная жизнь предстает ему в лице двух террористов.
Альдо Пазетти умер в 1974 году, вскоре после выхода романа в свет. К счастью ли, к несчастью, но он был очевидцем лишь первых, тогда еще немногих жертв левого терроризма.
«Вид с балкона» – это роман об отверженных. Но не об «отверженных» Гюго. Мир современного капитализма наполняет этот термин гораздо более многообразным и трагическим содержанием.
Отверженные Пазетти – это прежде всего Анна и Энрико Тарси.
И он, и она – носители древней крестьянской культуры, они наивно верят, что даже в условиях всеобщей смуты им удастся сохранить свое маленькое благополучие. Отсюда и все старания отца Джулио создать вокруг некий нравственно благоприятный климат. Однако «постиндустриальное» общество лишь до поры до времени оставляет им эту иллюзию благополучия.
Они жили на той земле, которая называется ничейной, – земле, находящейся между двумя полюсами, между двумя противоположными лагерями, на земле, культурный слой которой можно определить как послекрестьянский и предпромышленный.
Но долго ли, спросим себя, может оставаться «ничейной» земля, когда вокруг идет жестокая битва? Мир алчности, подлости, самых низменных побуждений слишком велик, слишком агрессивен, чтобы Тарси могли выстоять.
Вновь хочется в этой связи указать на доходчивость и универсальность образов, создаваемых писателем, на предельно яркий колорит используемых им средств – от точнейших зарисовок с натуры до иронии, злого сарказма и даже гротеска. (Рабочие сыроварни предложили назвать новый детский сырок «Джульетто» – короткая, но какая емкая «визитка» аморальности капиталистического бытия!)
А много ли стоят родственники Анны и Энрико, чьи «визиты были краткие, чаще всего вызванные простым любопытством, а порой и злорадством.
Приходила кузина Авана, давала им почитать книги из их же библиотеки, да еще просила ненароком не испачкать и вернуть в срок.
Тетушка Бетта являлась и тут же начинала расхваливать виноградники Альбаторты, купленные почти задаром. А потом выкладывала перед ними душистые гроздья винограда, их винограда».
Они тоже отверженные – эти родственники Тарси, да и все жители полудеревни-полугородка, где разворачивается драма. И, хотя физически они продолжают свое существование, для автора не это главный показатель истинной жизни. Люди эти в массе своей – моральные уроды, чье окончательное вырождение лишь вопрос времени.
На этом фоне трагизм отверженности Анны и Энрико воспринимается особенно остро. «Всякий порядочный и невиновный человек, ушам которого неведома хула и который привык к похвалам, а не к порицаниям, глубоко страдает, если о нем незаслуженно говорят такие вещи, в которых он сам по справедливости мог бы обвинить других» – эти слова великого правдолюбца Апулея звучат сегодня, может быть, несколько старомодно, но они – классическое определение человеческого типа, существовавшего во все века и всякий раз – на «ничейной» земле, собирающей и окончательно уничтожающей «отверженных».
«Они были относительно молоды – обоим не исполнилось и пятидесяти. Но у них возникло такое чувство, будто они уже прошли до конца всю свою длинную кипарисовую аллею.
В спутанных, взлохмаченных волосах и в нечесаной бороде Энрико появились седые колючки. А волосы Анны стали темно-серого цвета, словно у снопа сена после дождя…
Исхудавшие, угрюмые, нелюдимые, они стыдились даже соседей и пугались, увидев себя в зеркале. Потом взяли и все зеркала в ярости разбили». (Выделено мною. – А. В. )
Этот возвышающийся в своей конкретности до истинного символа образ «разбитых зеркал» жизни Тарси логически восходит к сцене аукциона, где распродаются остатки бывшего богатства семьи. Лишь портреты прадедов Энрико «так и остались непроданными – никто не отважился их купить. Они вернулись в родной дом, ставший слишком маленьким для них, и, упакованные в мешковину, обрели свой последний приют в подвале». Финальная точка, достойная пера только подлинно выдающегося художника.
Но главное художественное открытие, основной вывод Пазетти еще страшнее. Реалистически точно и психологически глубоко обосновав появление и гибель «отверженных» урбанизированного капитализма, он в своем творческом пророчестве создает тип изгоя дня завтрашнего, находя его как раз в бесовском порождении современности – терроризме. Джулио – этот «герой их времени», по мысли автора, также обречен на гибель, поскольку своим появлением вызывает такой взрыв проблемы «отцов и детей», при котором самым второстепенным элементом действительности оказывается сама человеческая жизнь.
Похищение в рассрочку, существование в рассрочку и, наконец, самоубийство в рассрочку – таковы, по Альдо Пазетти, углы треугольника жизни. Таков его трагический взгляд на вечную проблему взаимоотношения поколений.
Безусловно, на каждом историческом этапе, в каждой данной социально-политической формации этот диалектически противоречивый процесс проявляется по-разному. Если говорить о современной Италии, то роман Альдо Пазетти, конечно, не первый в плане постановки проблемы. Широко известна, например, книга Энцо Бьяджи под названием «Не чти отца своего». Однако там все гораздо проще и понятнее. Перебирая прошлое своих предков, герой романа в конечном итоге полностью отрицает их опыт, не находя в нем ничего положительного. Констатация сама по себе невеселая, но все же не выходящая за рамки уже осмысленного в разных плоскостях нигилизма. В романе Альдо Пазетти «отцы и дети» – это не просто вечная проблема вечной жизни. Это дошедшее почти до абсурда отчаяние, опрокидывающее самые святые законы матери-природы: отец убивает сына, сын убивает отца – во все времена за это чудовищное преступление были одинаково судимы и родители, и дети. Достаточно классического примера «Электры» или – если обратиться к советской литературе – процитированной в эпиграфе «Расплаты» Тендрякова.
Похищение в рассрочку, со всей логичностью капитализма порождающее существование в рассрочку, которое в свою очередь приводит к самоубийству в рассрочку. Формула, возможно, необычная, но в данном случае отвечающая действительному положению вещей.
Медленно, но неотвратимо убивает себя Джулио, с каждым полученным взносом все более теряющий свое человеческое «я», точно так же как постепенно угасают и его родители, для которых высший смысл жизни – сын – день ото дня по капле растворяется в образующемся вокруг маленькой семьи вакууме. Мастеру достаточно лишь нескольких штрихов, чтобы обрисовать контуры этого движения к самоубийству:
«Сочувствие людей родителям, потерявшим сына, постепенно сходило на нет, некоторые даже позволяли себе острить. А для Энрико и Анны Джулио был одновременно и жив, и мертв. Да, он для них умер, хотя они и не могли положить цветы на его могилу. Готовые отдать ему все, что у них осталось: быстро тающие средства, память о прошлом, – они, увы, уже не находили любви в своем сердце. Ее унесла невидимая и бесконечная река, столь бурная, что рев ее болью отдавался в висках».
По сути, самоубийство героев романа совершается до финального выстрела. Для Джулио – в тот день, когда он отказывается от своего имени и, став Марио Бьянки, окончательно уничтожает свое прошлое и настоящее; к родителям смерть приходит еще раньше – может, с появлением нового мэра, когда после уничтожения сосновой рощи (как тут не вспомнить «Вишневый сад»?!) началось и физическое, и моральное крушение людей.
Пазетти ставит под сомнение весь отцовский позитивизм как нечто целое, скроенное из одного куска: так когда-то его учили, в это он верил, это исповедовал. Новейшие же явления в обществе, выразителем которых является главным образом сын, порождены, по мысли автора, пустотой, эфемерным призраком богатства, фальши. И будучи реалистом, воспитанным на лучших образцах мировой литературы, Альдо Пазетти, возможно и несколько противореча психологической ткани романа, разрубает этот трагический узел, завязанный жизнью, классическим методом ружья, которое обязательно должно выстрелить. Правда, и в этот широко известный прием Пазетти вносит новую, очень емкую в психологическом отношении деталь, выраженную опять-таки несколькими словами. Двустволка, пишет Пазетти, «гроша ломаного не стоила, но всегда, неизвестно зачем, была заряжена». (Выделено мною. – А. В .)
При всей краткости «Вид с балкона» дает необычайный простор движению мысли по самым различным направлениям; таковы, впрочем, все произведения, выходящие за пределы национального бытописательства. В заключение хотелось бы отметить лишь еще один момент в характеристике этого столь счастливо оказавшегося в поле зрения советских издателей романа.
В одной из статей, посвященных творчеству Достоевского (Достоевский, Чехов, Мандзони, Бальзак, бесспорно, оказали на Пазетти самое непосредственное влияние), А. В. Луначарский определял лирику как «призыв потрясенной души». В этом смысле невозможно не усмотреть в представляемой книге глубинного лирического начала.
Пазетти сам мучается мучениями своих героев. Он прибегает к таким деталям, которые на первый взгляд могут вызвать ощущение чистой галлюцинации. «У них отняли сына, но ощущение было такое, как будто во сне им связали руки и заткнули рот, а затем они пробуждаются с заткнутым ртом и связанными руками.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14


А-П

П-Я