https://wodolei.ru/catalog/vanni/stupenki-dlya-vanny/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Его движения были как будто небрежны, но это
была особая, безошибочная небрежность опытного хирурга. Хрупкую
бабочку, чьи сухие сяжки отломились бы при малейшем толчке, -
или так по крайней мере казалось, - и которая легко могла
выскользнуть, когда он ее вертел, держа за булавку, эту много
стоящую бабочку, этот, быть может, единственный экземпляр,
Пильграм брал так же просто, как если бы его пальцы и булавка
были согласованные части одной и той же непогрешимой машины. Но
случалось, что какая-нибудь открытая коробка, тронутая обшлагом
увлекшегося коллеги, начинала съезжать с прилавка; Пильграм,
заметив, вовремя останавливал ее и, только через несколько
минут, занимаясь другим, издавал страдальческий стон.
Погодя коллега, подняв шляпу с пола, уходил, но Пильграм,
бормоча, еще долго возился с ящиками, отыскивал что-то. Его
огромное знание в области чешуекрылых тяготило, дразнило его,
искало выхода. Всякая чужая страна представлялась, ему
исключительно, как родина той или иной бабочки, - и томление,
которое он при этом испытывал, можно только сравнить с тоской
по родине. Мир он знал совершенно по-своему, в особом разрезе,
удивительно отчетливом и другим недоступным. Если б он побывал
в какой-нибудь прославленной местности, Пильграм заметил бы
только то, что относилось к его добыче, служило для нее
естественным фоном, - и только тогда запомнил бы Эректеон,
если бы с листа оливы, растущей в глубине святилища, слетела и
была подхвачена свистящим сачком греческая
достопримечательность, которую лишь он, специалист, мог
оценить. Географический образ мира, подробнейший путеводитель
(где игорные дома и старые церкви отсутствовали) он
бессознательно составил себе из всего того, что нашел в
энтомологических трудах, в ученых журналах и книгах, - а
прочел он необыкновенно много и обладал отличной памятью. Динь
в южной Франции, Рагуза в Далмации, Сарепта на Волге, -
знаменитые, всякому энтомологу дорогие места, где ловили мелкую
нечисть, на удивление и страх аборигенам, странные люди,
приехавшие издалека, - эти места, славные своей фауной,
Пильграм видел столь же ясно, словно сам туда съездил, словно
сам в поздний час пугал содержателя скверной гостиницы
грохотом, топотом, прыжками по комнате, в открытое окно
которой, из черной, щедрой ночи, влетела и стремительно
закружилась, стукаясь о потолок, серенькая бабочка. Он посещал
Тенериффу, окрестности Оротавы, где в жарких, цветущих
овражках, которыми изрезаны нижние склоны гор, поросших
каштаном и лавром, летает диковинная разновидность капустницы,
и тот другой остров - давняя любовь охотников, - где на
железнодорожном скате, около Виццавоны, и повыше, в сосновых
лесах, водится смуглый, коренастый, корсиканский махаон. Он
посещал и север - болота Лапландии, где мох, гонобобель и
карликовая ива, богатый мохнатыми бабочками полярный край, - и
высокие альпийские пастбища, с плоскими камнями, лежащими там и
сям среди старой, скользкой колтунной травы, - и, кажется, нет
большего наслаждения, чем приподнять такой камень, под которым
и муравьи, и синий скарабей, и толстенькая сонная ночница, еще,
быть может, никем не названная; и там же, в горах, он видел
полупрозрачных, красноглазых аполлонов, которые плывут по ветру
через горный тракт, идущий вдоль отвесной скалы и отделенный
широкой каменной оградой от пропасти, где бурно белеет вода. В
итальянских садах летним вечером гравий таинственно скрипел под
ногой, и Пильграм долго смотрел сквозь смутную темноту на
цветущий куст, и вот появлялся, невесть откуда, с жужжанием на
низкой ноте, олеандровый бражник, переходил от цветка к цветку,
останавливаясь в воздухе перед венчиком и так быстро трепеща на
месте, что виден был только призрачный ореол вокруг
торпедообразного тела. Он знал белые вересковые холмы под
Мадридом, долины Андалузии, скалы и солнце, большие горы,
плодородный и лесистый Альбарацин, куда довозил его по витой
дороге маленький автобус. Забирался он и на восток, в волшебный
Уссурийский край, и далеко на юг, в Алжир, в кедровые леса, и
через пески в оазис, орошенный горячим источником, где пустыня
кругом тверда, плотна, в мелких левкоях и в лиловых ирисах.
Занимаясь преимущественно палеарктической фауной, он с
трудом воображал тропики, - и попытка туда проникнуть мечтой
вызвала сердцебиение и чувство, почти нестерпимое, сладкое,
обморочное. Он ловил сапфирных амазонских бабочек, таких
сияющих, что от их просторных крыльев ложился на руку или на
бумагу голубой отсвет. В Конго на жирной, черной земле плотно
сидели, сложив крылья, желтые и оранжевые бабочки, будто
воткнутые в грязь, - и взлетали яркой тучей, когда он
приближался, и опускались опять на то же место. И на Суматре, в
саду, среди джунглей, апельсиновые деревья в цвету привлекали
одну из крупнейших денниц с великолепными тюлевыми крыльями, с
пятнистым загнутым .брюшком толщиною в палец.
"Да, да, да", - бормотал он, держа перед собой, как
картину, драгоценный ящик. Тренькал звоночек над дверью,
входила жена с мокрым зонтиком, с сеткой для провизии, - и он
медленно, как на шарнирах, поворачивался к ней спиной, вдвигая
ящик в один из шкапов. И вот однажды, в серый и сырой
апрельский день, когда он размечтался, и вдруг дернулся
звоночек, пахнуло дождем, вошла Элеонора и деловито просеменила
в комнаты, - Пильграм ясно почувствовал, что он никогда никуда
не уедет, подумал, что ему скоро пятьдесят, что он должен всем
соседям, что нечем платить налог, - и ему показалось дикой
выдумкой, невозможным бредом, что сейчас, вот в этот миг,
садится южная бабочка на базальтовый осколок и дышит крыльями.
Уже больше года хранилась у него отданная ему на комиссию
вдовой собирателя, с которым он прежде имел дела, превосходная,
очень представительная коллекция мелких стеклянистых видов
замечательной породы, подражающей комарам, осам, наездникам.
Вдове он сразу сказал, что больше семидесяти пяти марок не
выручит, на самом же деле отлично знал, что ценность коллекции
составляет несколько тысяч, и что любитель, которому он уступит
ее тысячи за две, почтет, что купил дешево. Любитель однако не
появлялся, на письма, разосланные трем-четырем известным
коллекционерам, он получил уклончивые ответы, - и тогда
Пильграм запер шкап с коллекцией и перестал о ней думать. И
вот, в апреле, - как раз в те дни, когда он впал в вялое
отчаяние, мычал на жену, много пил и ел и страдал от
головокружений, явился в лавку господин, очень по моде одетый,
и, бегая глазами по лавке, попросил почтовую марку в восемь
пфеннигов. Мелкие монеты, которыми он заплатил, Пильграм сунул
в глиняную копилку, стоявшую на полке, и уставился в пустоту,
сося трубку. Господин же с рассеянным видом оглянул ящики с
бабочками и, кивнув по направлению изумрудной, со многими
хвостиками, сказал, что она очень красива. Пильграм промямлил
что-то о Мадагаскаре и вышел из-за прилавка. "А вот эти, -
неужели тоже бабочки?" - спросил господин, ткнув пальцем в
другой ящик. Пильграм меж тем вынул изумрудную с хвостиками и,
поворачивая ее так и сяк, смотрел на этикетку, наколотую на
булавку под самой грудкой. Господин повторил свой вопрос,
Пильграм взглянул по направлению его пальца, пробормотал, что у
него есть целая коллекция таких, - пять тысяч экземпляров, -
и, воткнув мадагаскарскую обратно, закрыл ящик. "Вроде
комаров", - сказал господин. Пильграм почесал небритый
подбородок и, подумав, удалился в глубину лавки. Он вернулся с
ящиком, который, крякнув, положил на прилавок. Господин стал
разглядывать стеклянистых мотыльков с цветными тельцами.
Пильграм указал концом трубки на один из рядов, и одновременно
господин произнес "polaris", чем и выдал себя. Пильграм принес
еще ящик, потом третий, четвертый, и постепенно ему становилось
ясно, что господин отлично знал о существовании этой коллекции,
нарочно за этим и пришел, и наконец, когда был произнесен
небрежный вопрос - "Сколько же это все стоит, - вероятно
недорого?" - Пильграм пожал плечами и усмехнулся. И на
следующий день господин явился опять, и выяснилось, что
Пильграм ему писал, что фамилия его Зоммер, - да-да,
знаменитый Зоммер... И тогда он понял, что совершится сделка.
Последний раз, что он одним махом заработал крупную сумму,
было накануне инфляции, когда удалось продать тоже шкал с
определенным родом, - видам которого, пушистым, с яркими
задними крыльями, даны названия, относящиеся к любви:
избранница, нареченная, супруга, прелюбодейка... И теперь,
тонко торгуясь с Зоммером, он ощущал волнение, тяжесть в
висках, черные пятна плыли перед глазами, - и предчувствие
счастья, предчувствие отъезда было едва выносимо. Он знал
отлично, что это безумие, знал, что оставляет нищую жену,
долги, магазин, который продать нельзя, знал, что две-три
тысячи, которые он выручит за коллекцию, позволят ему
странствовать не больше года, - и все же он шел на это, как
человек, чувствующий, что завтра - старость, и что счастье,
пославшее за ним, уже больше никогда не повторит приглашения.
Когда наконец Зоммер сказал, что через три дня даст
окончательный ответ, Пильграм решил, что мечта вот сейчас,
сейчас из куколки вылупится. Он подолгу разглядывал карту,
висевшую на стене в лавке, выбирал маршрут, прикидывал, В каком
месяце водится тот или иной вид, куда поехать весной, и куда
летом, - и вдруг увидел, что-то зеленое, ослепительное и
грузно присел на табурет. Наступил третий день, Зоммер должен
был явиться ровно в одиннадцать, - и Пильграм напрасно прождал
его до позднего вечера, - и затем, волоча ногу, багровый, с
перекошенным ртом, пошел к себе в спальню и лег на скрипнувшую
постель. Он отказался от ужина и очень долго, закрыв глаза,
брюзжал на жену, думая, что она стоит у постели, но потом,
прислушавшись, услышал, как она тихо плачет в кухне, и стал
думать о том, что хорошо бы взять топор и шмякнуть ее по
темени. Утром он не встал, и Элеонора за него торговала,
продала коробку акварельных красок и чету недорогих бабочек. И
еще через день, когда воспоминание о покупателе стало уже
совсем призрачным, как нечто, случившееся давным-давно, или
даже не бывшее вовсе, а так, погостившее случайно в мозгу, -
вдруг рано утром вошел в лавку Зоммер. "Ладно, Бог с вами, -
сказал он, - доставьте ко мне нынче же...". И когда, вынув
конверт, он зашуршал тысячными бумажками, у Пильграма сильно
пошла кровь носом.
Перевозка шкала и визит к доверчивой старухе, которой он,
скрепя сердце, отдал пятьдесят марок, были его последние
берлинские дела. Покупка билета, в виде тетрадочки с
разноцветными, отрывными листами, относилась уже к бабочкам.
Элеонора не замечала ничего, улыбалась, была счастлива, чуя,
что он хорошо заработал, но боясь спросить, сколько именно.
Стояла прекрасная погода, Пильграм ни разу за день не повысил
голоса, а вечером зашла госпожа Фангер, владелица прачечной,
чтобы напомнить, что завтра свадьба ее дочери. Утром на
следующий день Элеонора кое-что выгладила, кое-что вычистила и
хорошенько осмотрела мужнин сюртук. Она рассчитывала, что
отправится к пяти, а муж придет погодя, после закрытия
магазина. Когда он, с недоумением на нее взглянув, отказался
пойти вообще, - это ее не удивило, так как она давно привыкла
ко всякого рода разочарованиям. "Шампанское", - сказала она,
уже стоя в дверях. Муж, возившийся в глубине с ящиками, ничего
не ответил, она задумчиво посмотрела на свои руки в чистых
перчатках и вышла. Пильграм привел в порядок наиболее ценные
коллекции, стараясь все делать аккуратно, хотя волновался
ужасно, и, посмотрев на часы, увидел, что пора укладываться:
скорый на Кельн отходил в восемь двадцать. Он запер лавку,
приволок старый клетчатый чемодан, принадлежавший отцу, и
прежде всего уложил охотничьи принадлежности, - складной
сачок, морилки с цианистым калием в гипсе, целлулоидовые
коробочки, фонарь для ночной ловли в лесу и несколько пачек
булавок, - хотя вообще он предполагал поимок не расправлять, а
держать сложенными в конвертиках, как это всегда делается во
время путешествий. Упаковав это все в чемодан, он перенес его в
спальню и стал думать, что взять из носильных вещей. Побольше
плотных носков и нательных фуфаек, остальное не важно.
Порывшись в комодах, он уложил и некоторые предметы, которые в
крайнем случае можно было продать, - как, например, серебряный
подстаканник и бронзовую медаль в футляре, оставшуюся от тестя.
Затем он с ног до головы переоделся, сунул в карман трубку,
посмотрел в десятый раз на часы и решил, что пора собираться на
вокзал. "Элеонора", - позвал он громко, влезая в пальто. Она
не откликнулась, он заглянул в кухню, ее там не было, и он
смутно вспомнил про какую-то свадьбу. Тогда он достал клочок
бумаги и написал для нее карандашом несколько слов. Записку и
ключи он оставил на видном месте, и, чувствуя озноб от
волнения, журчащую пустоту в животе, в последний раз проверил,
все ли деньги в бумажнике. "Пора, - сказал Пильграм, - пора",
- и, подхватив чемодан, на ватных ногах направился к двери.
Но, как человек, пускающийся впервые в дальний путь, он
мучительно соображал, все ли он взял, все ли сделал, - и тут
он спохватился, что совершенно нет у него мелочи, и, вспомнив
копилку, пошел в лавку, кряхтя от тяжести чемодана. В полутьму
лавки со всех сторон его обступили душные бабочки, и Пильграму
показалось, что есть даже что-то страшное в его счастии, - это
изумительное счастие наваливалось, как тяжелая гора, и,
взглянув в прелестные, что-то знающие глаза, которыми на него
глядели бесчисленные крылья, он затряс головой, и, стараясь не
поддаться напору счастья, снял шляпу, вытер лоб и, увидев
копилку, быстро к ней потянулся.
1 2 3


А-П

П-Я