https://wodolei.ru/catalog/sushiteli/Terminus/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Непонятно, о чем и, главное, с кем она там встречается. Что могло бы быть, конечно, интересно, а здесь не произошло. Считать недостатком. Но ведь есть же сейчас, где герои как будто существуют в пустом пространстве. Два, максимум три их одновременно в современном романе. Его бессвязность, лиричность. Кроме того, это можно было отнести за счет некоторой торопливости, скоротечности не подготовленного заранее изложения. Так теперь все пишут. Поэтому нас и не читают. Это умел Достоевский в столь же долгих прогулках Раскольникова пьяницы проститутки у кабаков. Даже у едва забрезжащей и трудно различимой (в буквально смысле — лиц) толпы местной шпаны — свои реплики и голоса. Черновое письмо. Дело, конечно, не в том, что мы не умеем строить роман или менее талантливы. О некоторых их взаимоотношениях если не между собой, то с их окружающими можно прямо судить. А потому, что для нашего сознания почти не существует посторонних ему объектов, их шума. Добавьте сюда экзотику провинциальных обстоятельств, к чему городской читатель чрезвычайно чувствителен. Мы не чувствуем себя среди людей, которые нам что-то говорят. А те, они жили в толпе. Затем — одновременно намек на элитарность героев (художественное училище, криминальный бизнес), что могло бы вызывать живой интерес. Не вызывает. А может ли оно быть превращено в беловое? Но ведь мне же это и нравится.
Разберем характер героини, в устных рассказах обязательно положительный, воплощающий единственную точку зрения, которая здесь одна только и возможна, и сам представленный с одной лишь точки зрения, сведенный к какой-нибудь черте или же сумме черт одного типа, целостный и односторонний, однообразно и последовательно проявляющий себя с этой единственной точки зрения, не допускающий критики себя, что бы он ни делал (или ни делала), в том числе со стороны слушателя, которому также, в его очередь, отведена единственная роль сочувствующего, сопереживающего и одобряющего поведение героя или героини, страдающих или приносящих страдание, соблазненных или соблазняющих (всегда «или» и никогда "и"), иронизирующих или сами предметы насмешек, гонимых или гонящих, изменяющих или переживающих измену и в согласии с одной из этих, перечисление которых можно продолжать до бесконечности, раз и навсегда закрепленных за ними психологических ролей или, если угодно, с одним из этих типов переживания всегда себя ведущие, под его неизменным знаком появляющиеся, а слушателю о нем напоминающие, или же он сам всегда помнит и ждет возвращения постоянного мотива или намека на него, конечно, в зависимости от избранного типа истории, будет ли она об изнасиловании, семейной измене или краже из магазина, квартирной или избиении, и от того, рассказывает мужчина или женщина, вор или обворованный, бивший или избитый.
Например, героиня истории об изнасиловании, а речь у нас о ней, сдает сессию как изнасилованная, идет в кино с другом как изнасилованная, занимает деньги — опять как изнасилованная. Рождает детей или их воспитывает когда-то изнасилованная. Выслушивает излияния подруги, ругается с родителями или соседями, полусонная тащится на службу или рисует над оврагом природу — изнасилованная также. Она изнасилованная — и только, в ней (для нее и для нас) это главное, только это и выделено. Но это может быть интересно лишь изначально настроенным в пользу рассказчицы (то же самое — рассказчика), их близким друзьям или род-ствен-ни-кам.
А Света изнасилована, и мстительна, и горда (все почти без отношения к происшедшему с ней), и постоянна в привязанностях, и, по-видимому, ревнива, и скупа (джинсы-то жалко), и наблюдательна, и остроумна, и любит приключения. И это могло бы стать всем интересным. Однако не становится. Посмотрите только, как она замечает перемены в поведении своей подруги или обидчика. Как она их сейчас же комментирует и интерпретирует. Как всякий раз готова посмотреть на себя (и происшедшее с ней) со стороны. Мстительна — да, но не злопамятна же. Прежде всего мы видим, что она боязлива. Но вот уже готова вновь пуститься в отчаяннейшее предприятие. Во-вторых, настраивает всех против себя. И сейчас же это внутри себя переживает.
Робость не мешает ей ни противостоять администрации училища, в том числе устраивая запрещенные выставки, ни обращаться за помощью к местной шпане или в одиночестве бродить по ночному городу. В-третьих, доверчива. И она же всех подозревает в направленных против нее коварных планах. Наконец, готова лечь с первым встречным, а думает только о каком-то своем Володе только и. Она — творческое существо: поэт, художник, не расстается с гитарой. То есть существо живое, исполненное многих страстей, легко превращающихся то в пороки, то в достоинства, которые обстоятельства развивают и раскрывают перед зрителем в их разнообразии и неоднозначности. Автор не успел ее выдать замуж, поэтому мы еще не можем оценить ни ее жертвенной преданности мужу, ни чадолюбия. В его вольном и широком изображении характеров. В небрежном и простом составлении планов. В светлом развитии происшествий. Подражал, следовал, старался угадать. И если никогда не отвечал я на оные, то сие происходило не из презрения. Живой интерес к серии сменяющих друг друга картин должен быть преодолен. (Пробираясь в метро к родовому жилищу.)
Ему нравились эти регулярные еженедельные возвращения. Предстоящая встреча с вечной женой его радовала Николая. Они были венчаны. А значит, и их расставание если и не невозможно, то серьезно затруднено. Никто из них на это не пойдет никогда. Нравилось слово никогда. То есть постоянство и крепость уз, не зависимых ни от чего, что бы с тем или другой ни произошло. Наши узы основаны на чем-то большем, чем простая смена случайных картин наших жизней. (Пробираясь.) И сама эта почти техническая затрудненность расставания. Она имеет, кроме того, и практическое значение. Ее можно при желании преувеличить, например, представить как прямую его невозможность, что очень удобно. Отбросим на время сложный вопрос о переговорах с небесным хозяином, в которых каждый поступок является репликой и только так должен расцениваться, — вопрос, продолжающий его мучить, как в дни его юности, и даже еще больше по мере того, как взрослел. Например, при посторонних объяснениях, с женщиной например, почему я не могу переехать к ней. (Открывая дверь подъезда.) И само это непростое движение к дому, с пересадками и переходами, неторопливое, в отличие от других, например к Инне, которая его ждала к определенному часу и нужно было поспеть. То, что оно необязательно и добровольно, свободно. То, что его не ждут, и мысль о том, что не ждут: приятна. Значит, оно случайно. Предвкушение, как он будет открывать дверь, мешкая и о себе оповещая. И то, как он ее наконец, мешкая и оповещая звоном ключей, открывает. И небрежность, почти неохотность встреч в передней, куда выглянула на звук Тамара, и Тамара, то, как она его выходит встречать, и передняя, пахнущая обувью, с открытой дверью в его кабинет, куда без него никто никогда (слово никогда), и кабинет. Я тебя не ждала сегодня. Как же ты ее бросил. Мне поработать. Привычный обмен приветствиями. Никого я не бросал, думает Николай. А там? Выгнала, что ли, думал Николай, нет. У меня здесь же все. С покосившимися старыми шкафами с книгами вместо современных полок и стенок. Кормить тебя? Да, если можно. Тебя там не кормят? И шкафы, его задвинутый по высокую спинку стул, и стол, пастбище тоскующих статуэток, стая (стадо) статуй-недоростков (на краю пасется) на край слетелись
В здернув крылья — эта, а та — склонившись
Е ле стоя — третья, ногою вертит
Т о ли клоун, то ли еще кто-то
А ткуда взялись вы

Л егкой стопкой слева бумаги чистой
И — — — — — —
Т есно стул придвинут, должно, хозяин
В озвратится скоро, пока же вышел
Куда
(За разборкой старых записей.)
О том, что она еще ничего, думалось с удовольствием. Большеглазая, как в юности, когда он ее еще очень любил, жалко-худая, с прекрасными длинными волосами. И у нее с некоторых пор был любовник, он догадался. И то, что у нее любовник. Пытался его вообразить, как у них это происходит, прислушивался к себе, с удовольствием отмечая вялые уколы ревности. И эти уколы. Вошла. Села. Вероятно, сложив по своему обыкновению руки на коленях. Не обернулся. Пишет. Карандаш задерживается временами. Закинула руки за голову, глубоко запуская их в волосы к корням волос — другая ее любимая поза. Ей нравится, когда к ней спиной и что-то делает, как будто ее нет. Суп будешь? Не знаю, нет, наверное. Оказывается, больше нет ничего. С тех пор как дочери повыходили замуж. Сказав: раз ты занят, то не буду тебе мешать, — выходит. Зато есть сметана. Если хочешь, приготовь себе блины. Задержавшись в дверях, подождала. Не спросил. Я тоже буду. С тех пор как он понял, что его жизнь напоминает роман, он стал более внимателен и к себе, и к тому, что вокруг него происходило.
Как-то так получилось, что однажды между ними прекратилось обыкновенное. Сначала увеличивались паузы, чему они не придали значения. Во время одной, особенно затянувшейся, он вдруг обратил внимание и решил специально ничего не предпринимать. Она ему тоже не напоминала. Он не напоминал ей. Они не напоминали друг другу. Ему хотелось понаблюдать сперва за обоими. Может быть, нарочно, потому что, он знал, что у женщин наступает такое время, когда они не хотят продолжать с прежним мужчиной. Нужна какая-то встряска, которую он связывал с душевным омоложением, чтобы начала как будто заново. Он был внимателен: ни у того, ни у другой никакого волнения или беспокойства. Воспринял тогда спокойно, решив, что так и должно теперь быть всегда. Настойчиво прислушиваясь к себе, не обнаруживал там движений желания. В это-то время и появилась привычка в кругу друзей легко шутить, что с ним-то ничего в этом роде уже не бывает. Себе же объяснял отчасти тоже возрастом, отчасти сублимацией в литературных занятиях. Ему показалось бы странным само предположение, что с ним что-то такое еще может где-то произойти, с женой или с кем-то еще. Как вдруг появилась Инна. Просто подсела к нему на каком-то чтении, в конце вечера предложила ее проводить, на что он легко согласился. Не помнил, чтобы они раньше виделись. Проговорили всю дорогу. А продолжили у нее дома. Она его оставляла, он недолго сопротивлялся, чувствуя свою защищенность с этой стороны. Она перелегла к нему, он сказал с обычной своей легкой интонацией, что вряд ли что-нибудь получится. Она посмеялась, что этого он знать не может. Энергичная, ловкая, бесстрашная, она совершенно его захватила. Он был изумлен, тут же и возражая себе, что удивляться, собственно-то, нечему. В который уже раз в своей жизни получал опровержение на свою гордыню, и все ему мало.
Самое интересное, что тогда же отчасти восстановились отношения с женой. У нее уже кто-то был, и еще был, и еще, к чему он обыкновенно пребывал равнодушным. А когда и у него возникла Инна, неожиданно стал слабо, с удовольствием ревновать. И эта его слабость. Однажды впервые попытался его вообразить. Помнит, что был испуган. И испуг. И несколько обременительная сперва необходимость обосновывать каждое совокупление тоже ему очень скоро стала приятна. Научился шутовским аргументам, которые Тамара легко оспаривала один за другим, превращая перебранку в полуученый диспут, пока наконец не соглашалась, словно бы исчерпавшись. Ее тонкие ноги охватывали его спину, шаля, по-сту-ки-ва-ла пя-точ-кой в поясницу. Тяжелая, крупная Инна предпочитала опускать тело, когда он сидел, ему на тор-ча-ще-е. От одной к другой он кочевал. Незнакомая атмосфера порока и греха окутывала. Но в ней, как с удивлением обнаруживал (хотя удивляться, возражал он себе, нечему), он чувствовал себя так же комфортно и уютно. Необоримого, возникающего помимо Николая и его воли желания не было и сейчас. Его можно вызывать и прогонять его, играть с ним, даже его силой управлять можно было. Тем временем созревали и входили в возраст дочери, требовали самостоятельности, воевали с матерью, вконец издергав Тамару. Ей уже становилось не до него. Младшая ушла из дома, потом вернулась. Разумная старшенькая нашла жениха. Не желая отставать, эта тоже стала жить со знакомым парнем. Старшая вышла замуж, за ней потянулась и сестра. Мальчик родился у Инны.
С появлением сына он получил новое опровержение своей гордыни, которая ведь и есть уверенность в неизменности привычного. Все повторялось. Инна охладевала. Но в этот раз происходило быстрее, чем в тот, потому что уже был опыт. С первой же паузой он сразу понял, в чем дело, специально решил ничего не предпринимать, не напоминая Инне, которая не напоминала ему, напоминали ли они друг другу? Опять ловил себя на мысли, что было бы даже странно, если бы что-нибудь такое произошло между ним и женой, Инной или кем-то еще. Но в этот раз он уже ждал, когда появится третья женщина в его жизни, чтобы все перевернуть, потому что из таких чередований ожидания и случая всегда строится роман. Но там же все это есть, именно так там и происходит. Тогда почему?
Влюбленная в живопись девочка поступает в художественное училище. Ее охватывает почти мучительное чувство счастья от того, что ее мечты сбываются. Беспокойная по натуре, она сейчас же включается во все, что делается вокруг нее. Пробирается на закрытые выставки (пробираясь), которые устраивает четвертый курс. Участвует в конкурсах. Ходит в мастерские, где встречает настоящих художников. (Там она познакомится и с земляком Володей.) А в художников она влюблена еще больше, чем в живопись. Не в каких-то конкретных, а в Художника как положение в мире и состояние души. Раньше она думала, что умерла бы от восторга, окажись она рядом с одним из этих полубогов. А тут она с ними встречается и даже разговаривает как почти равная. Копирует в городском музее любимого Ван Гога и пишет стихи, потому что одной живописи не хватает, чтобы выразить все, что ее переполняет. И читает их своим друзьям. У нее появляются много друзей.
1 2 3 4


А-П

П-Я