https://wodolei.ru/catalog/mebel/rakoviny_s_tumboy/pryamougolnye/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Но неплохо бы насадить и других деревьев – чтобы они гармонировали с камнями. Азалии, зонтичные сосны, что-нибудь еще… А возле воды так и просятся сливы…
– И все это там есть?
– Да.
Оказывается, Судо хорошо знал эти деревья, так как сам привозил их туда в самом начале войны. Он ручался, что деревья прекрасные. По его словам, там есть и пять больших, в обхват, литокарпусов, и гранаты – в общем, все самое лучшее.
Каяма и не предполагал, что рядом с его домом существует такой сад.
– Зачем же им продавать его?
– Хозяин имения умер недавно, а вдове деревья ненужны, она говорит, что хочет сделать лужайку и бассейн.
«…Значит, в моем саду сольются в один хор звуки тех каменных плит и деревьев этого сада. Все, что было близко умершим, объединится в моем саду и станет мне утешением…» Каяма прислушался к шелесту падающих листьев, которые кружил в воздухе легкий ветер. Вместе с листьями, бегущими по земле, они рождали какую-то единую тихую мелодию. И вдруг сквозь эту мелодию ему послышался голос: «Сад опавших листьев…» День был настолько прозрачным и светлым, что казался нереальным.
«Сад опавших листьев… Неплохое название», – подумал Каяма и сказал Судо:
– Хорошо. Я покупаю этот сад целиком.
Каяма исполнилось шестьдесят пять лет, когда умер Судо. На седьмой день после смерти садовника он зашел в маленький садик за домом Судо. Там росла старая белая слива. Договорившись, что ему ее уступят, Каяма попросил другого садовника, приятеля Судо, перевезти это дерево к нему.
«…Вот и еще прибавилась одна вещь, которая была близка умершему…» Каяма смотрел, как перевозят белую сливу, и вспомнил день, когда Судо привез ему деревья из того сада.
…Корни деревьев, положенных на большую грузовую тележку, были большими и тяжелыми. Чтобы уравновесить их, спереди подвесили камни. Тележку тащили трое молодых парней, а маленький Судо торжественно шел впереди, медленно поднимаясь в гору, как во время праздничного шествия. Лицо его сияло. Неожиданно тележка, уже въехавшая во двор Каяма, наклонилась.
«Осторожно!» – крикнул кто-то, но Судо уже был у передней части тележки. Как ни в чем не бывало он приказывал молодым рабочим: «Сначала снимите камни». Его строгое лицо выражало недовольство ненужной суетой и криками вроде этого «осторожно».
Камни были сняты с тележки; освободившись от их тяжести, передок ее резко подскочил вверх, и деревья стали похожи на вздыбленных ржущих лошадей. Каяма подивился тогда легкости и подвижности Судо.
«Не хочу хвастаться, но травм у меня еще никогда не было. Может быть, потому, что я маленького роста. А вот со спортсменами-любителями, к примеру, без конца что-нибудь случается. На мой взгляд, одних лишь тренировок недостаточно».
И такой человек уступил болезни. Скорее, правда, не болезни, а сакэ. Каяма вдруг пришла в голову мысль, что тот торговец камнем с красным лицом тоже, наверное, любит выпить. Со смертью Судо торговец стал ему как-то ближе. «Я приду еще, когда захочется взглянуть на этот камень. Вы разрешите зайти хоть на минутку с черного хода?» – спросил он тогда, но с тех пор так и не появился.
6
Прошло пять лет. Голубой камень прекрасно прижился в саду. «Если приложить ухо, слышно журчанье горного потока», – говорил торговец. Но уж если что и было слышно, то скорее голос самого камня, тоскующего по горным рекам на его родине.
Но голубому камню не суждено было увидеть родину. Его поверхность, помнящая дожди и ветры, впитывала в себя голубизну неба, в многочисленных узких морщинах ее жил темно-зеленый мох. Камень нежно обнимали пышные нижние ветви широко разросшегося над ним дерева. После дождей во впадине на груди этого похожего на торс камня оставалась вода. Прилетала откуда-то стайка быстрых воробьев, иногда с птенцами. Вытянув шейки, они пили эту воду, затем барахтались в ней, хлопая крыльями. Если вода высыхала, Каяма не забывал сам принести ее из колодца. Когда во впадине скапливались листья, Каяма сбрасывал их. У него теплело на сердце от ощущения близости живых существ.
Со смертью Судо уход за садом практически прекратился. Каяма не приглашал больше никого, считая Судо единственным и непревзойденным садовником. Так и росли ветви, осыпались листья. Ветер гонял их по каменным плитам.
Все шло, как заведено в природе, и сам Каяма, также следуя ее законам, стал быстро угасать. Спина не была уже такой прямой, болели плечи и поясница, сдавали глаза: в них поселилась тень смерти.
Два-три раза в день Каяма спускался в сад. Его все чаще донимала ноющая боль во всем теле, особенно если целый день он проводил в комнате, погруженной в неподвижное безмолвие. В слабых глазах поднималась рябь, похожая на облака. В такие минуты его неодолимо тянуло в сад.
Управившись со своими нехитрыми повседневными заботами, он читал старинные книги, которые собирал в течение многих лет. Иногда занимался каллиграфией. Радость охватывала его, когда он опускал на бумагу кисть с черной тушью. Но он при всем желании не мог бы назвать эти дни днями спокойного, как принято считать, уединения, ибо тень смерти падала и на иероглифы.
В последнее время Каяма часто слышал звуки, исходящие от камней. Казалось, каждая каменная плита, по которой он прошел, отвечает негромким эхом.
«Может быть, это шаги тех пяти сгоревших женщин?…» – задумался однажды Каяма, и вдруг его охватил страх. Нет, конечно, это его собственные шаги.
Но однажды ночью к комнате Каяма, пройдя по плитам, приблизилась молодая женщина в белом кимоно.
– Кто там? – спросил он, но в ответ женщина лишь повернулась спиной. Пояс ее кимоно был не затянут. Женщина медленно, словно скользя, стала удаляться. Ясно, что она приходила звать его. Каяма босиком быстро спустился в сад, боясь от нее отстать.
Он шел по плитам, по которым ступала женщина, и шептал, что вряд ли у духов есть ноги, что все это ему не снится. Его поразило тепло каменных плит… Может быть, это тепло ее ног?…
В саду Каяма из восьмидесяти плит сада Аобадай были выложены разбегавшиеся веером три дорожки, и Каяма потерял из виду белую фигуру. Придя в себя, он увидел, что стоит у голубого камня. Шагнув к нему, он хлопнул в ладоши, как обычно зовут у пруда карпов, и услышал эхо, отозвавшееся из глубины камня. И вдруг вновь зазвучали за спиной каменные плиты. Каяма вспомнил, как Судо говорил ему, что погибших женщин было пятеро. «Может быть, это одна из пяти? – с трепетом подумал он, и перед его глазами вновь возник старый чайный домик, похожий на завалившийся амбар. – Может быть, к домику ходила только одна из пяти женщин?… Именно та, которая появилась сегодня?»
– Слышите?
– Что?
– Ну, раз не слышите… – вспомнил Каяма свой разговор с Судо. Вряд ли сегодня за ним приходила его жена, умершая более десяти лет назад. Нет, фигура этой женщины была совсем другая – похоже, это молодая девушка. Каяма раздирали сомнения.
7
Каяма исполнилось семьдесят лет. Теперь большую половину дня он рассеянно проводил в шезлонге на веранде, иногда погружаясь в дремоту. Он часто думал, что хорошо бы вот так же легко, без страданий покинуть этот мир. Сад, раскинувшийся на двухстах цубо, по-прежнему радовал его своей пышной зеленью, но в глубине души уже давно затаилась какая-то тревога. Каяма хорошо понимал, что от этого ощущения ему уже не избавиться.
С хозяйственной сумкой в руках Каяма выходил на улицу, где его оглушал шум многочисленных автомобилей, и нетвердой походкой спускался вниз к магазину. Замечая среди покупателей мужчин примерно своего возраста, он отворачивался. Отворачивался инстинктивно, съеживаясь от мысли о том, какое жалкое зрелище являют собой старики. Им не нужна роскошная мебель или антикварные вещи. Полупустая хозяйственная сумка в руках семидесятилетнего старика – нет, такое сочетание, пожалуй, вызывает не только жалость, но где-то и смех.
Аппетита у него почти не было. И если сад, казалось, разросся вдвое, то сам Каяма стал вдвое тоньше. Каждый раз в его сумку ложились одни и те же продукты: хлеб, масло, яйца, фрукты, зеленый чай – список был небольшим. Он считал, что и этого вполне достаточно, ибо, чтобы сократить обременительные хлопоты, относился к еде небрежно.
Изредка у него появлялось желание поесть настоящей японской еды, но он отгонял от себя эту мысль и довольствовался самым малым – опять же потому, что все это ему было безразлично. Три раза в день ел одно и то же, потом сократил еду до двух раз, а в последнее время и вовсе до одного. Только воды пил много: она заменяла ему пищу. За покупками Каяма выходил не каждый день, поэтому нередко ел хлеб, уже начинавший издавать запах плесени.
Ложился он с заходом солнца. Просматривал вечернюю газету, читал некоторое время старые книги, до тех пор пока не начинал чувствовать тяжести в веках. Тогда он закрывал книгу и думал, что хорошо бы вот так тихо отойти в мир сна… Но чаще он лежал в темноте с широко открытыми глазами, дожидаясь наступления утра: ему было тяжело дышать, он покрывался потом и боялся сомкнуть веки.
В этот год женщина в белом вновь начала приходить к нему по каменным плитам садовых дорожек. Она стала появляться все чаще, и всякий раз Каяма спешил за ней в сад. С бьющимся сердцем шел он следом, слыша, как громкий голос в душе зовет и зовет эту женщину, пока, словно устыдившись чего-то, не останавливался в нерешительности… Женщина в белом всегда исчезала. И всегда в одном и том же месте – где-то за голубым камнем…
На щеку Каяма упала капля. Нет, это была не слеза. Откуда-то поднималась к глазам неясная боль, рождавшая эту скупую влагу. Ему вдруг пришло в голову, что торговец камнем тоже умер, как и Судо, побежденный сакэ.
«…Если ты жив, почему же не приходишь? Мне так хочется вновь увидеть тебя, твоего сына…»
В темноте плеснул на поверхности пруда серебристый карп и вновь исчез в поднятой им волне. По воде широко пошли темные круги. Там, в глубине, привольно плавали рыбы. Каяма замер, не в силах отогнать от себя волнующее видение женщины в белом. Ему казалось, что вот так, не двигаясь, сидит он на этом камне уже сотню лет…
8
Неожиданно Каяма увидел перед собой сына.
– А сын торговца?
– Что?
– Нет, ничего, я просто думал о другом… Когда ты пришел?
– Да уже давно. Ты болен, отец?
– Мог бы иногда и навестить меня, если это тебя беспокоит. Сколько раз в год ты бываешь здесь?
– Раза четыре, наверное…
– И считаешь, видимо, что этого достаточно?
– Да нет, но как-то уж так получается…
– Жена здорова?
– Ничего.
Каяма только что закончил свой нехитрый ужин.
– Пришел бы чуть пораньше, поужинали бы вместе.
– Теперь уж в другой раз.
– В другой раз… Ты действительно так думаешь?
– Конечно.
– В другой раз… В другой раз меня уже не будет.
Каяма попытался представить, о чем думает сейчас его сын и что бы он мог ему ответить.
– …Ему ведь уже много лет… Очень много.
– Но я жил не для того, чтобы услышать такие слова.
– Чего он хочет?… У него такое грустное лицо. Ведь сейчас он может иметь все, что ему нужно.
– Да, я когда-то действительно чего-то хотел. Но теперь мне уже семьдесят… А вот для тебя у меня кое-что есть.
– Есть ли у тебя какое-нибудь желание? – спросил Каяма.
– Да нет, пожалуй, особых желаний нет.
– И деньги не нужны?
– Деньги нужны всегда, сколько их ни имей.
– Как раз об этом я и хочу с тобой поговорить. Денег-то, правда, у меня уже нет, но есть кое-что другое. Недавно я приготовил для тебя вот это.
Из ящика под книжной полкой Каяма достал конверт из пергаментной бумаги и положил его на колени сына.
– Что это?
– Открой – узнаешь. Не надо спрашивать.
Сын, едва лишь взглянув, сразу же вернул конверт Каяма.
– Не нужно?
– Деньги нужны всегда, но этого я взять не могу.
– Ты понял, что там написано?
– Это страховка от несчастного случая при автомобильной катастрофе.
– Если со мной что-то произойдет, сумма увеличивается в десять раз. Ты ведь знаешь, что самая высокая смертность среди пешеходов – именно среди семидесятилетних стариков и детей. Взнос – пятьсот тысяч иен, страховку же ты получишь в размере пяти миллионов.
– Я же сказал, что не могу этого взять.
– А вдруг я выйду на улицу, случайно споткнусь и упаду? Секунда – и я под машиной. Может ведь такое случиться?!
– Перестань, этим не шутят!
Лицо сына вспыхнуло от стыда. Увидев, что он смутился, Каяма почувствовал какую-то сладостную боль, она как бы подталкивала его совершить это безумие. Впрочем, ему было все равно – безумие это или трезвый расчет.
– Я не меняю своих решений. Так что возьми этот документ себе. В конце концов, все равно тебе от этого не уйти.
…Вдруг перед глазами Каяма всплыл огромный заброшенный сад в Аобадай; фигуры хлопочущих садовников и рабочих, выкапывающих камни, показались ему далекими призраками.
«Как знать, наверное, и мой сад придет в запустение. Построят вместо него какой-нибудь жилой дом или многоэтажный офис…»
Каяма заговорил тихим хриплым голосом:
– Может, ты сам соберешь камни в саду и продашь их. Их привезли сюда десять лет назад, но им – пять тысяч лет. Это живые камни. Я уже умираю. Деревья, вероятно, тоже погибнут, ведь воздух Токио – это уже не воздух.
Сын, казалось, был неприятно поражен услышанным. В это мгновение за спиной его промелькнула какая-то белая тень.
– Женщина!
– Ты о чем?
– Стоило мне только подумать о том, чтобы продать камни, как она сразу же появилась…
– Да о чем ты?
– Женщина! Она появляется иногда здесь, тоскуя по камням в саду. Это девушка в белом кимоно… Когда-то в большом особняке Аобадай жила молодая женщина. Но, к несчастью, пришла война, и она сгорела вместе с домом. Те камни – из ее сада. Наверное, она каждый день ходила по плитам к пруду и задумчиво сидела там. Затем вновь возвращалась по ним, входила в старый чайный домик и готовила там чай…
Прошептав эти слова, Каяма закрыл глаза. Темнота приближалась, и радость постепенно охватывала его, ибо глаза, уже привыкшие к этой темноте, начинали ощущать теплоту едва различимого света…

1 2


А-П

П-Я