СТИВЕН КИНГ


СВАДЕБНЫЙ ДЖАЗ


В 1927 году мы играли в одном из торгующих спиртными
ресторанчиков Моргана в Иллинойс, оттуда до Чикаго миль
семьдесят. Глухая провинция, миль на двадцать в округе не
сыщешь другого порядочного города. Но и здесь хватало
фермеров, которым после жаркого денька в поле страсть как
хотелось что-нибудь покрепче "Мокси" и девочек, которые
любили попрыгать под джаз со своими липовыми ковбоями.
Попадались и женатые (уж их-то всегда отличишь; могли бы и
не снимать колец) - они удирали подальше от дома, туда, где
их никто не знает, чтобы покрутить со своими не вполне
законными лапочками.
Это было время джаза, настоящего джаза, - тогда
музыканты не старались оглушить. Мы работали впятером -
ударные, корнет, тромбон, пианино: труба - и делали неплохую
музыку. До нашей первой записи оставалось еще три года, а до
первой киношки, которую мы озвучивали, - четыре.
Мы играли "Бамбуковый залив", когда вошел здоровенный
детина в белом костюме и с трубкой, загогулистой, как
валторна. К тому времени наш оркестрик был слегка под газом,
но публика уже совсем перепилась и так наяривала, что пол
дрожал. Сегодня она была настроена добродушно: ни одной
драки за целый вечер. Пот с моих ребят лил рекой, а Томми
Ингландер, хозяин, все подносил да подносил виски,
мяконькое, как кошачья лапка. На Ингландера приятно было
работать, ему нравилось, как мы играем. Так что, ясное дело,
я его тоже уважал.
Малый в белом костюме сел за стойку, и я про него забыл.
Мы закончили круг "Блюзом тетушки Хагар", который шел тогда
в глубинке на "ура", и нас наградили громкими криками. Мэнни
опустил трубу, и его физиономия расплылась в улыбке; когда
мы уходили с эстрады, я похлопал его по спине. Весь вечер на
меня поглядывала рыженькая, а я всегда питал слабость к
рыжим. Мы встретились глазами, она слегка кивнула, и я стал
пробираться через толпу, чтобы предложить ей выпить.
На полдороге передо мной вырос детина в белом костюме.
Вблизи он выглядел хорошим бойцом. Волосы у него на затылке
топорщились, хотя, судя по запаху, он вылил на них целый
флакон косметического масла, а глаза были блеклые, со
странным отблеском, как у глубоководных рыб_
- Надо поговорить, выйдем, - сказал он.
Рыженькая надула губы и отвернулась.
- Потом, - сказал я. - Дай пройти.
- Меня зовут Сколлей. Майк Сколлей.
Я знал это имя. Майк Сколлей был мелкий рэкетир из
Шайтауна, он зарабатывал на красивую жизнь, провозя выпивку
через канадскую границу. Крепкий напиток из той самой
страны, где мужики носят юбки и играют на волынках. В
свободное от розлива время. Несколько раз его портрет
появлялся в газетах. Последний такой случай был, когда его
пытался пристрелить другой висельник.
- Здесь тебе не Чикаго, дядя, - сказал я.
- Я с друзьями, - сказал он. - Не рыпайся. Выйдем.
Рыжая опять посмотрела на меня. Я кивнул на Сколлея и
пожал плечами. Она фыркнула и показала мне спину.
- Ну вот, - сказал я. - Спугнул.
- Такие пупсики идут в Чикаго по пенни за пачку, -
сказал он.
- Пачка мне ни к чему.
- Выйдем.
Я пошел за ним на улицу. После ресторанной духоты
ветерок приятно холодил кожу, сладко пахло свежескошенной
люцерной. Звезды были тут как тут, они ласково мерцали в
вышине. Чикагцы тоже были тут как тут, но на вид не шибко
ласковые, а мерцали у них только сигареты.
- Есть работенка, - сказал Сколлей.
- Вот как?
- Плата две сотни. Разделишь с командой или придержишь
одну для себя.
- Что надо делать?
- Играть, что же еще_ Моя сестренка выходит замуж. Я
хочу, чтобы вы сыграли на свадьбе. Она любит дискиленд. Двое
моих парней сказали, вы хорошо играете дискиленд.
Я говорил, что на Ингландера приятно было работать. Он
платил нам по восемьдесят зеленых в неделю. А этот предлагал
в два с лишним раза больше за один только вечер.
- С пяти до восьми, в следующую пятницу, - сказал
Сколлей. - В зале "Санз-ов-Эрин", на Гровер-стрит.
- Переплачиваешь, - сказал я. - Почему?
- Есть две причины, - сказал Сколлей. Он попыхал
трубкой. Она явно не шла к его бандитской роже. Ему бы
прилепить к губам "Лаки Страйк" или, положим, "Суит
Капорал". Любимые марки всех дармоедов. А с трубкой он не
походил на обыкновенного дармоеда. Трубка делала его
одновременно печальным и смешным.
- Две причины, - повторил он. - Ты, может, слыхал, что
Грек пытался меня кончить.
- Видел твою личность в газете, - сказал я. - Ты тот,
который уползал на тротуар.
- Много ты понимаешь, - огрызнулся он, но как-то вяло. -
Ему меня уже не осилить. Стареет Грек. Умишком хром. Пора
на родину, сосать оливки да глядеть на Тихий океан.
- По-моему, там Эгейское море, - сказал он.
- Хоть озеро Гурон, мне насрать, - сказал он. -
Главное, не хочет он в старички. Все хочет достать меня. В
упор не видит, что смена идет.
- Ты, значит.
- Гляди, довякаешься.
- Короче говоря, ты платишь такие бабки, потому что наш
последний номер пойдет под аккомпанемент энфилдовских
винтвок.
На лице его вспыхнула ярость, но к ней примешивалось
что-то еще. Тогда я не знал что, но теперь-то, похоже, знаю.
1 2 3 4 5 6