Джером СЭЛИНДЖЕР
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЯЛСЯ


В 1928 году - девяти лет от роду - я был членом некой организации,
носившей название Клуба команчей, и привержен к ней со всем esprit de
corps. Ежедневно после уроков, ровно в три часа, у выхода школы N_165, на
Сто девятой улице, близ Амстердамского авеню, нас, двадцать пять человек
команчей, поджидал наш Вождь. Теснясь и толкаясь, мы забирались в
маленький "пикап" Вождя, и он вез нас согласно деловой договоренности с
нашими родителями в Центральный парк. Все послеобеденное время мы играли в
футбол или в бейсбол, в зависимости - правда, относительной - от погоды. В
очень дождливые дни наш Вождь обычно водил нас в естественно-исторический
музей или в Центральную картинную галерею.
По субботам и большим праздникам Вождь с утра собирал нас по
квартирам и в своем доживавшем век "пикапе" вывозил из Манхэттена на
сравнительно вольные просторы Ван-Кортлендовского парка или в Палисады.
Если нас тянуло к честному спорту, мы ехали в Ван-Кортлендовский парк: там
были настоящие площадки и футбольные поля и не грозила опасность встретить
в качестве противника детскую коляску или разъяренную старую даму с
палкой. Если же сердца команчей тосковали по вольной жизни, мы
отправлялись за город в Палисады и там боролись с лишениями. (Помню,
однажды, в субботу, я даже заблудился в дебрях между дорожным знаком и
просторами вашингтонского моста. Но я не растерялся. Я примостился в тени
огромного рекламного щита и, глотая слезы, развернул свой завтрак - для
подкрепления сил, смутно надеясь, что Вождь меня отыщет. Вождь всегда
находил нас.)
В часы, свободные от команчей, наш Вождь становился просто Джоном
Гедсудским со Стейтон-Айленд. Это был предельно застенчивый, тихий юноша
лет двадцати двух - двадцати трех, обыкновенный студент-юрист
Нью-Йоркского университета, но для меня его образ незабываем. Не стану
перечислять все его достоинства и добродетели. Скажу мимоходом, что он был
членом бойскаутской "Орлиной стаи", чуть не стал лучшим нападающим, почти
что чемпионом американской сборной команды 1926 года, и что его как-то раз
весьма настойчиво приглашали попробовать свои силы в нью-йоркской
бейсбольной команде мастеров. Он был самым беспристрастным и невозмутимым
судьей в наших бешеных соревнованиях, мастером по части разжигания и
гашения костров, опытным и снисходительным подателем первой помощи. Мы
все, от малышей до старших сорванцов, любили и уважали его беспредельно.
Я и сейчас вижу перед собой нашего Вождя таким, каким он был в 1928
году. Будь наши желания в силах наращивать дюймы, он вмиг стал бы у нас
великаном. Но жизнь есть жизнь, и росту в нем было всего каких-нибудь пять
футов и три-четыре дюйма. Иссиня-черные волосы почти закрывали лоб, нос у
него был крупный, заметный, и туловище почти такой же длины, как ноги.
Плечи в кожаной куртке казались сильными, хотя и неширокими, сутуловатыми.
Но для меня в то время в нашем Вожде нерасторжимо сливались все самые
фотогеничные черты лучших киноактеров - и Бака Джонса, и Кена Мейнарда, и
Тома Микса.

К вечеру, когда настолько темнело, что проигрывающие оправдывались
этим, если мазали или упускали легкие мячи, мы, команчи, упорно и
эгоистично эксплуатировали талант Вождя как рассказчика. Разгоряченные,
взвинченные, мы дрались и визгливо ссорились из-за мест в "пикапе",
поближе к Вождю. В "пикапе" стояли два параллельных ряда соломенных
сидений. Слева были еще три места - самые лучшие: с них можно было видеть
даже профиль Вождя, сидевшего за рулем. Когда мы все рассаживались, Вождь
тоже забирался в "пикап". Он садился на свое шоферское место, лицом к нам
и спиной к рулю, и слабым, но приятным тенорком начинал очередной выпуск
"Человека, который смеялся". Стоило ему начать - и мы уже слушали с
неослабевающим интересом. Это был самый подходящий рассказ для настоящих
команчей. Возможно, что он даже был построен по классическим канонам.
Повествование ширилось, захватывало тебя, поглощало все окружающее и
вместе с тем оставалось в памяти сжатым, компактным и как бы портативным.
Его можно было унести домой и вспоминать, сидя, скажем, в ванне, пока
медленно выливается вода.
Единственный сын богатых миссионеров, Человек, который смеялся, был в
раннем детстве похищен китайскими бандитами. Когда богатые миссионеры
отказались (из религиозных соображений) заплатить выкуп за сына, бандиты,
оскорбленные в своих лучших чувствах, сунули голову малыша в тиски и
несколько раз повернули соответствующий винт вправо. Объект такого,
единственного в своем роде, эксперимента вырос и возмужал, но голова у
него осталась лысой, как колено, грушевидной формы, а под носом вместо рта
зияло огромное овальное отверстие. Да и вместо носа у него были только
следы заросших ноздрей. И потому, когда Человек дышал, жуткое уродливое
отверстие под носом расширялось и опадало, в моем представлении, словно
огромная амеба. (Вождь скорее наглядно изображал, чем описывал, как дышал
Человек.) При виде страшного лица Человека, который смеялся, непривычные
люди с ходу падали в обморок. Знакомые избегали его. Как ни странно,
бандиты не гнали его от себя - лишь бы он прикрывал лицо тонкой
бледно-алой маской, сделанной из лепестков мака. Эта маска не только
скрывала от бандитов лицо их приемного сына - благодаря ей они всякий раз
знали, где он находится:
1 2 3 4 5 6