Дрон – 4

«Банкир»: Центрполиграф; 2003
ISBN 5-9524-0619-X
Аннотация
Сергей Дорохов оказывается в центре невероятной комбинации, задуманной могущественной финансовой группировкой. Кто он? Банкир? Офицер спецподразделения? Проходная «пешка» или «джокер», хранимый до поры? Этого не знают ни окружающие, ни противники, ни он сам…
Петр Катериничев
Банкир
(Дрон-4)
Барокко — все странное, необычайное, не правильное, насильственное в сочинении и исполнении картины, здания, но не смешное; дикообразность.
Владимир Даль

Барокко (ит. Barocco — причудливый, вычурный, странный) — художественный стиль.

…Рушится идея гармонии мира и представление о безграничных возможностях человека; главной задачей становится — поразить, ослепить пышностью; строгое чувство меры сменяется фантастическим богатством и разнообразием декора в ущерб красоте… Криволинейные очертания, асимметрия, господствующая восходящая линия, усложненность композиции, неясное членение пространства… Кариатиды, атланты, перегруженный лепкой орнамент, ниши и портики, галереи со статуями, игра света и тени — все призвано воздействовать на эмоции зрителя… Во фресках преобладают мотивы разрушительных катастроф, мученичества, борьбы всего, что вызывает крайнее напряжение физических и духовных сил…
Портреты — парадны и театральны, со всеми аксессуарами власти.
Из краткого словаря по эстетике
Пролог
Хозяин ступал по ворсистому ковру мягко и бесшумно, будто тигр. Ноги, обутые в шевровые сапоги, двигались легко, словно этому человеку было не за семьдесят, а немногим более тридцати. За десять минут он не произнес ни слова.
Остановился у стола, привычным движением раскрошил гильзу папиросы, набил трубку, притоптал табак большим пальцем левой руки, чиркнул спичкой, пыхнул несколько раз… Это была не та, знаменитая, известная по множеству фотопортретов, чуть изогнутая трубка; эта была короткая и прямая. Хозяин затянулся, выпустил невесомый ароматный дым и неспешно двинулся снова мерить комнату шагами.
Застывший у стены неестественно высокий и худой человек в черном костюме, в пуловере-самовязе и рубашке, застегнутой наглухо, выглядел в этой комнате жалко и неуместно. Круглые очки в металлической оправе сидели на крупном носу как влитые; если бы ему добавить модную в годы революции бородку-клинышек — ни дать ни взять эсдек первого призыва, да и только.
Хозяин остановился, внезапно повернул голову, глянул на застывшего человека желтыми тигриными глазами спокойно и тяжело:
— Скажите, товарищ Хейфиц, что движет людьми в нашей стране?
Долговязый, судорожно сглотнув застывший в горле комок, произнес:
— Непобедимое учение Маркса-Ленина-Сталина, товарищ Сталин!
— А почему вы забыли Энгельса? Или Энгельс для вас уже недостаточно авторитетный марксист? — Сталин говорил с мягким кавказским акцентом, очень тихо, размеренно, и последнюю фразу произнес вроде в шутку. Лоб Хейфица мгновенно покрылся густой липкой испариной.
— Я… Я хотел сказать… Товарищ Фридрих Энгельс внес неоценимый вклад в развитие теории пролетарской революции. Особое внимание он уделял положению рабочего класса в капиталистических странах, и его фундаментальные работы…
— Можете не продолжать, товарищ Хейфиц. Я хорошо знаком с работами Энгельса. Или вы мне не верите? — Черенком трубки секретарь ЦК КПСС указал на пуговицу на костюме долговязого.
— Что вы, товарищ Сталин! Я, как и весь советский народ…
— Почему тогда вы мне врете, товарищ Хейфиц? — На этот раз Сталин выделил слово «товарищ» особо…
Пот покатился крупными каплями по мертвенно-бледному лицу долговязого, горло перехватила судорога; он пытался что-то сказать, но не мог, только открывал и закрывал рот, словно рыба, выброшенная на горячий песок. Но при этом Ефим Яковлевич совершенно не испытывал страха; ему было двадцать шесть, он родился и вырос в установившемся обществе, и Сталин был для него, как и для многих людей, не просто авторитетом: он был Богом.
— Что движет людьми в нашей стране? Что движет людьми в капиталистических странах? Страх. Только это — разный страх, товарищ Хейфиц. Почему, как вы думаете?
— Я… Мне… — еле слышно выдохнул из себя Ефим Яковлевич.
— Природа страха заключена в необъяснимости такого явления, как смерть. Вы боитесь смерти, товарищ Хейфиц?
Сталин продолжал мягко ходить по кабинету, бедный молодой человек хотел бы стать меньше, слиться со стеной, лишь бы… Теперь бледность его лица стала почти абсолютно мертвенной… Он дернул несколько раз кадыком, пытаясь хоть что-то ответить, но вождь даже не смотрел в его сторону. Вождь думал. И мысли его были тяжелы. В последнее время у него появилось предчувствие. Нет, он всегда чувствовал врагов, словно дикий зверь, он ощущал их присутствие и умел ни взглядом, ни жестом не обнаружить это свое знание. Прав был итальянец Макиавелли; именно он советовал цезарям никогда не обижать людей… Ибо злая память живет долго, очень долго… И человек всегда найдет случай отомстить…
Или не обижать совсем, или — уничтожать, вот что советовал итальянец! Еще в двадцать пятом году Сталин приказал изъять его «Государя» из всех библиотек.
Ибо итальянец был прав. У государя не должно быть врагов. Живых. У Сталина не было врагов. Или — были?..
И еще — он всегда помнил другое… Друг всегда должен быть рядом с тобой.
Совсем рядом. Но еще ближе должен быть враг! О, они всегда чувствовали себя самыми ближними людьми, пока… Пока не приходило время смерти.
Мысли… Мысли тяжелы… К сожалению, смерть побеждает всех. Даже царей.
Но пока это время не пришло, он не даст победить себя никому!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 170 171 172 173 174 175 176 177 178 179 180 181 182 183 184 185 186 187 188 189 190