Василий Шукшин: «Миль пардон, мадам!»

Василий Шукшин
Миль пардон, мадам!


Рассказы –



Василий ШукшинМИЛЬ ПАРДОН, МАДАМ! Когда городские приезжают в эти края поохотиться и спрашивают в деревне, кто бы мог походить с ними, показать места, им говорят:— А вот Бронька Пупков… он у нас мастак по этим делам. С ним не соскучитесь. — И как-то странно улыбаются.Бронька (Бронислав) Пупков, еще крепкий, ладно скроенный мужик, голубоглазый, улыбчивый, легкий на ногу и на слово. Ему за пятьдесят, он был на фронте, но покалеченная правая рука — отстрелено два пальца — не с фронта: парнем еще был на охоте, захотел пить (зимнее время), начал долбить прикладом лед у берега. Ружье держал за ствол, два пальца закрывали дуло. Затвор берданки был на предохранителе, сорвался и — один палец отлетел напрочь, другой болтался на коже. Бронька сам оторвал его. Оба пальца — указательный и средний — принес домой и схоронил в огороде. И даже сказал такие слова:— Дорогие мои пальчики, спите спокойно до светлого утра.Хотел крест поставить, отец не дал.Бронька много скандалил на своем веку, дрался, его часто и нешуточно бивали, он отлеживался, вставал и опять носился по деревне на своем оглушительном мотопеде («педике») — зла ни на кого не таил. Легко жил.Бронька ждал городских охотников, как праздника. И когда они приходили, он был готов — хоть на неделю, хоть на месяц. Места здешние он знал как свои восемь пальцев, охотник был умный и удачливый.Городские не скупились на водку, иногда давали деньжат, а если не давали, то и так ничего.— На сколь? — деловито спрашивал Бронька.— Дня на три.— Все будет, как в аптеке. Отдохнете, успокоите нервы.Ходили дня по три, по четыре, по неделе. Было хорошо. Городские люди — уважительные, с ними не манило подраться, даже когда выпивали. Он любил рассказывать им всякие охотничьи истории.В самый последний день, когда справляли отвальную, Бронька приступал к главному своему рассказу.Этого дня он тоже ждал с великим нетерпением, изо всех сил крепился… И когда он наступал, желанный, с утра сладко ныло под сердцем, и Бронька торжественно молчал.— Что это с вами? — спрашивали.— Так, — отвечал он. — Где будем отвальную соображать? На бережку?— Можно на бережку.…Ближе к вечеру выбирали уютное местечко на берегу красивой стремительной реки, раскладывали костерок. Пока варилась щерба из чебачков, пропускали по первой, беседовали.Бронька, опрокинув два алюминиевых стаканчика, закуривал…— На фронте приходилось бывать? — интересовался он как бы между прочим. Люди старше сорока почти все были на фронте, но он спрашивал и молодых: ему надо было начинать рассказ.— Это с фронта у вас? — в свою очередь спрашивали его, имея в виду раненую руку— Нет. Я на фронте санитаром был. Да… Дела-делишки… — Бронька долго молчал. — Насчет покушения на Гитлера не слышали?— Слышали.— Не про то. Это когда его свои же генералы хотели кокнуть?— Да.— Нет. Про другое.— А какое еще? Разве еще было?— Было. — Бронька подставлял свой алюминиевый стаканчик под бутылку. — Прошу плеснуть. — Выпивал. — Было, дорогие товарищи, было. Кха! Вот настолько пуля от головы прошла. — Бронька показывал кончик мизинца.— Когда это было?— Двадцать пятого июля тыща девятьсот сорок третьего года. — Бронька опять надолго задумывался, точно вспоминал свое собственное, далекое и дорогое.— А кто стрелял?Бронька не слышал вопроса, курил, смотрел на огонь.— Где покушение-то было?Бронька молчал.Люди удивленно переглядывались.— Я стрелял, — вдруг говорил он. Говорил негромко, еще некоторое время смотрел на огонь, потом поднимал глаза… И смотрел, точно хотел сказать: «Удивительно? Мне самому удивительно!» И как-то грустно усмехался.Обычно долго молчали, глядели на Броньку. Он курил, подкидывая палочкой отскочившие угольки в костер… Вот этот-то момент и есть самый жгучий. Точно стакан чистейшего спирта пошел гулять в крови.— Вы серьезно?— А как вы думаете? Что я, не знаю, что бывает за искажение истории? Знаю. Знаю, дорогие товарищи.— Да ну ерунда какая-то…— Где стреляли-то? Как?— Из «браунинга»… Вот так — нажал пальчиком, и — пук! — Бронька смотрел серьезно и грустно — что люди такие недоверчивые. Он же уже не хохмил, не скоморошничал.Недоверчивые люди терялись.— А почему об этом никто не знает?— Пройдет еще сто лет, и тогда много будет покрыто мраком. Поняли? А то вы не знаете… В этом-то вся трагедия, что много героев остаются под сукном.— Это что-то смахивает на…— Погоди. Как это было?Бронька знал, что все равно захотят послушать. Всегда хотели.— Разболтаете ведь?Опять замешательство.— Не разболтаем…— Честное партийное?— Да не разболтаем! Рассказывайте.— Нет, честное партийное? А то у нас в деревне народ знаете какой… Пойдут трепать языком.— Да все будет в порядке! — Людям уже не терпелось послушать. — Рассказывайте.— Прошу плеснуть. — Бронька опять подставлял стаканчик. Он выглядел совершенно трезвым. — Было это, как я уже сказал, двадцать пятого июля сорок третьего года. Кха! Мы наступали. Когда наступают, санитарам больше работы. Я в тот день приволок в лазарет человек двенадцать… Принес одного тяжелого лейтенанта, положил в палату… А в палате был какой-то генерал. Генерал-майор. Рана у него была небольшая — в ногу задело, выше колена. Ему как раз перевязку делали. Увидел меня тог генерал и говорит:— Погоди-ка, санитар, не уходи.Ну, думаю, куда-нибудь надо ехать, хочет, чтоб я его поддерживал. Жду. С генералами жизнь намного интересней: сразу вся обстановка как на ладони.Люди внимательно слушают. Постреливает, попыхивает веселый огонек;
1 2 3