СКОМОРОХ
Рассказ
Древний княжеский терем, обнесенный валом с высоким тыном, стоял на краю
похожего на бараний череп холма и нависал над дорогой и окраиной села, в
которое она вела, и от строгого, гнетущего величия потемневшх стен башен
веяло силой, грозной и справедливой, но при более внимательном взгляде - не
то из-за напоминающих клыки бревен тына, не то из-за узких бойниц и
особенно окон, словно второпях прорубленных в уже построенном здании, не то
из-за ярко-зеленых шп-ен мха на крыше,- возникало ощущение, что видишь
обманку: снаружи крепкую, а внутри гнилую или червивую.
- Гнездо змеиное, - изрек приговор скоморох - бодрый старик невысокого
роста с гибким, юношеским телом и с редкими рыжеватыми усами, одетый в
вылинявшие рубаху и порты, сшитые из разноцветных лоскутов, и островерхую
суконную шапку, почти новую.
- Почему, деда? - спросил мальчик лет десяти, конопатый, замурзанный и с
давно нестриженными волосами, тоже рыжеватыми, но пока густыми. Догнав
деда, он пошел медленнее, подволакивая, будто скользил на лыжах, босые
ноги, по щиколотку утопающие в мягкой теплой серой пыли. - Почему? -
повторил он вопрос и оглянулся на терем.
- Бог его знает, - ответил скоморох, поправляя на плечах лямки торбы,
латаной-перелатаной, точно перешитой из сопревшей старой рубахи хозяина. -
Иной раз видишь не умом, а сердцем, а оно близорукое, корень плохо зрит.
Пойдем быстрее: народ разойдется с базара, ничего не заработаем.
Село было не из бедных, но какое-то неухоженное, словно хозяева знали,
что скоро покинут дворы, подадутся искать счастья в другие места. Однако
сонные и будто безликие люди, похожие на осенних мух, бродили по улицам с
такой ленью и безразличием, что трудно было поверить, что решатся на такой
отчаянный и трудно выполнимый поступок, скорее забьются в щели и как-нибудь
переждут плохие времена. Собаки и те, заметив чужих людей, не бросились на
них с лаем, а затрусили, поджав хвосты, к погосту на краю села.
На базарной площади, где народу собралось много, было не то, чтобы тихо,
но и обычной, - громкой и веселой- многоголосицы не слышалось, даже скотина
и птица, выставленные на продажу, особо не гомонили. На паперти большой,
ухоженной церкви сидел всего один нищий, видимо, слепоглухонемой, потому
что не пошевелился, когда сердобольная женщина торопливо, будто боялась,
что кто-нибудь заметит, кинула монету в шапку, да промахнулась, и копейка
со звоном упала у ног убогого.
Так бы и осталась лежать монета у ног нищего, если бы скоморох не поднял
ее и не положил в шапку. Калека закивал благодарно головой, запрыгали
длинные волосы, обнажив обрезанные уши и уставившиеся прямо перед собой
пустые глазницы. Уверенно и безошибочно, будто видел дарителя, перекрестил
нищий скомороха и что-то промычал, широко разевая безъязыкий рот и обнажая
почерневшие, голые десны, только кутние зубы сохранились.
- Не приведи, господи! - перекрестившись, пожелал себе скоморох и пошел в
дальний конец базарной площади, где около телег, охраняемых мальчишками,
была незанятая широкая площадка.
Скоморох снял торбу, вынул из нее жалейку и четыре разноцветных мячика из
конского волоса. Встав на побелевщий, вылизанный дождями камень, дед выдул
из жалейки несколько звонких, веселых трелей и закричал бодрым голосом:
- Эй-гей, народ честной! Подходи, не робей, собирайся быстрей! Мы вам
споем и спляшем и такое покажем, что растяните рот до ушей и в него залетит
воробей!..
Внук прошелся колесом, несколько раз подпрыгнул, перекувыркнувшись через
голову. Худое тело его, будто сплетенное из ивовых прутьев, гибких и
легких, словно от порыва ветра изогнулось назад, достав руками и головой до
утрамбованной земли, встало на них и опять закувыркалось, напоминая
перекати-поле, подгоняемое бурей.
Первыми сбежались мальчишки. Засунув грязные пальцы в приоткрытые рты,
они с восхищением смотрели на своего ровесника, такого ловкого и бойкого.
За ними подтянулись взрослые, остановились чуть поодаль и глядели с легким
пренебрежением: эка невидаль!
Скоморох взял четыре мячика, и они словно сами по себе закувыркались над
его головой, подлетая то выше, то ниже, или исчезая за спиной старика, а
появляясь изпод приподнятой ноги, или падая вроде бы и в вырез рубахи, а
вылетая из-за спины. Внук перестал прыгать и тоже достал из торбы три
мячика, которые закружились над его головой чуточку быстрее, чем дедовы.
Иногда дед и внук обменивались мячиками, и у мальчика оказывались то три
красных, то два синих и два черных, то два красных и черный.
Из церкви вышли пятеро молодцов в серо-коричневых кафтанах, отчего
напоминали коршунов. Всей стаей налетели они, как на куропатку-подранка, на
нищего, замахали нагайками. Народ на площади отпрянул от паперти, плотнее
сбился у площадки, где трудились дед и внук. Из церкви неспешно вышагал
дородный муж с седой головой и бородой, одетый в ярко-красную атласную
ферязь с золотыми пуговицами. Он развернулся и перекрестился, глядя на
купол церкви. Движения были степенны, строги, в них угадывалась привычка
властвовать. Он развернулся лицом к площади, оглядел ее, задержался на
скоморохе, возвышающимся на голову над толпой, на разноцветных мячиках,
подлетающих вверх. Размягченное молитвами лицо не изменило своего
выражения, но взгляд посуровел и как бы хлестнул старшего молодца, высокого
и розовощекого, с загнутыми кверху кончиками усов. Тот покорно склонил
голову, затем сказал коротко что-то двум другим молодцам и, отделившись от
процессии, которая во главе с мужем в ферязи направилась к терему, пошел
неспеша, грубо расталкивая людей, в дальний конец базарной площади, к
скомороху.
1 2 3