Пикуль Валентин
Первый университет

Пикуль Валентин
Первый университет
Время было лютейшее, ужасающая "бироновщина", хотя сам герцог Бирон менее других повинен в угнетении русского народа. Пушкин верно заметил, что он был немцем, ближе всех стоял к престолу и потому именно на него сваливали вину за все злодейства. Между тем в массовых репрессиях той поры виновата была сама императрица, подлинно "кровавая героиня" дома Романовых, пощады не ведавшая, а главным палачом состоял при ней не германец, а чистокровный русский - Андрей Иванович Ушаков.
По указу царицы со всей России везли ко двору дур и дураков, уродов и помешанных, просто говорливых баб-сплетниц. От них Анна Иоанновна получала ту полезную "информацию" о жизни народа, которым она управляла. Впрочем, не отвергая науку, однажды она через телескоп наблюдала за движением планеты Сатурн, ибо верила в астрологию. Когда же царица шествовала в храм ради молитвы, титулованные потомки Рюрика сидели на лукошках с сырыми яйцами, они и кукарекали ей, они ей и кудахтали.
В конце 1734 года место президента в Академии наук оказалось "упалое" (то есть вакантное). До царицы дошло, что ученые очень боятся, как бы власть не забрал секретарь Данила Шумахер, и она вызвала к себе барона Иоганна Альбрехта Корфа.
- Вот ты и усмири. науку-то! - сказала императрица. - О президентстве забудь и думать. Ежели в академии ученые палками дерутся и все зеркала побили, так наказываю тебе быть при науках в ранге "главного командира", дабы всем ученым дуракам страху нагнать поболе.
Корф был ворчун. Иногда он высказывал такие крамольные мысли, за которые, будь он русским, его бы сразу отвели к Ушакову на живодерню. Корф не был похож на пришлых искателей удачи, а русских не считал "варварами". При дворе с ужасом говорили, что барон все деньги тратит на приобретение редких книг, в Швеции он не побоялся читать даже "Библию дьявола", прикованную к стене цепью, которую с трудом поднимали шесть человек.
"Главный командир" академии вольнодумствовал.
- Странные дела творятся в науках, - говорил он друзьям. - Ученые Парижа считают, что Земля удлиненна в своих полюсах, подобно яйцу куриному, а в Лондоне доказывают, что господь бог расплющил ее, словно тыкву. Мне же хочется думать, что она круглая, как тарелка, и я верю в ее вращение.
Корф сразу заметил, что гимназия при Академии наук пустует, ибо все ученики ее разбежались, иных видели на папертях столичных храмов, где они христа ради просили милостыньку. Пойманные с поличным, школяры горько плакали:
- Да вить с голоду-то кому умирать охота?..
Корф распорядился, чтобы по всей России объявили "розыск" острых умом юношей, пригодных для того, дабы науки осваивать. Такой указ получил и Стефан Калиновский, ректор Заиконоспасской академии в Москве, и он даже растерялся:
- Господи! Да где я двадцать остроумных сыщу, ежели студенты мои по базарам шляются, едино о щах с кашей думают. Которые и были у меня остроумны, тех по госпиталям пристроили, чтобы они естество человеческое показывали.
Среди избранных для учебы в столице оказался и некий Михайла Ломоносов. Ректор глянул на парня и сказал:
- Эко ты, дылда, вымахал! Сбирайся в дорогу до Питерсбурха, там у тебя остроумие развивать станут.
В декабре 1735 года явился грозный прапорщик Попов:
- Которые тута для ученья отобраны, теих забираю с собой. Оденьтесь потеплее, дабы в дороге не дрогнуть.
Среди счастливцев был и Дмитрий Виноградов.
- Митька, - сказал ему Ломоносов, садясь в санки, - а не забьют нас там, при академии? Говорят, в тайной столичной "дикастерии" начальник ее Ушаков сильно лютует.
- Хоть бы кормили, и то ладно, - отвечал Виноградов.
Ехали учиться 12 студентов, из них только двое выбились в науку, остальные же, как писал Ломоносов, "без призрения и доброго смотрения, будучи в уничтожении, от уныния и отчаяния опустились в подлость и тем потеряны.". Потеряться в те времена было легко, а вот найти себя - трудно!
В день 1 января, когда Россия вступала в новый 1736 год, перед студентами взвизгнул шлагбаум, осыпая с бревна лежалый снег, и перед юношами открылась столица. Из домовых окон желто и мутно проливался свет, фонари зябко помаргивали, слезясь по столбам конопляным маслом. Кони вынесли их к Неве.
- Эвон академья-то ваша, - показал варежкой Попов.
Город, в котором жил и творил великий Тредиаковский, был наполнен всякими чудесами. В лавке академической Ломоносов купил книгу Тредиаковского о правилах русского стихосложения.
- Не! - сказал он себе после прочтения. - Эдак далече не ускачешь. Уж я попробую сотворить, но иным маниром.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На обзаведение школяров Корф выделил сто рублей.
- Я для них столы уже купил, - похвастал Шумахер.
- А сколько стоит кровать? - спросил барон.
- Тринадцать копеек.
- Вот видите, как дешево. А я целых сто рублей отпустил. Там у нашего эконома Фельтена еще куча денег останется.
- С чего бы им остаться? - кротко вздохнул Шумахер.
- Можно, - размечтался барон, - сапоги и туфли пошить для школяров. Чулки купить гарусные. И шерстяные, чтобы не мерзли. Гребни костяные насекомых вычесывать. Ваксу, дабы сапоги свои чистили. От ста рублей много еще денег останется!
- Да не останется, - заверил его Шумахер.
Тут Корф догадался, что деньгам уже пришел конец.
- Послушайте, - заявил он Шумахеру, отвесив ему пощечину, - я не великий Леонардо Эйлер, но до ста умею считать и любого вора от честного человека отличить сумею.
Студенты пока не жаловались, до ушей барона бурчание их животов не доходило.
1 2 3 4 5 6 7 8