Пикуль Валентин
Герой своего времени

Валентин ПИКУЛЬ
Герой своего времени
Этот человек легендарен - и в жизни и в смерти.
Декабрист - Бестужев, писатель - Марлинский.
Сосланный в морозы Якутска, он был переведен в пекло Кавказа; в ту пору можно было слышать такие наивные суждения:
- Бестужева-то декабриста оставили в Сибири на каторге, а писателя Марлинского послали ловить чеченскую пулю...
Кавказ - обетованная земля для ссыльных и неудачников, для всех, кто не выносил однообразия и пустоты столичной жизни. Унтер-офицерский чин и солдатский "Георгий" поверх шинели - это уже завтрашний прапорщик. Декабристы искали на Кавказе спасения от солдатской лямки. А лямка была тяжела!
Недаром же, когда декабрист Сергей Кривцов получил наконец чин прапорщика, он, седой человек, пустился в пляс. Правда, к нему тут же подошел осторожный князь Валериан Голицын (тоже декабрист) и шепнул на ухо:
- Mon cher Кривцов, vous deroger a votre dignite de pendu.
(Милый Кривцов, вы роняете ваш сан висельника.) Кавказ пленял Бестужева не только выслугой - здесь он мог писать, и это главное. И. С. Тургенев вспоминал, что Бестужев-Марлинский "гремел как никто - и Пушкин, по понятию тогдашней молодежи, не мог идти в сравнение с ним". Герои Марлинского предвосхитили появление лермонтовского Печорина; им подражали "в провинции и особенно между армейцами и артиллеристами; они разговаривали, переписывались его языком; в обществе держались сумрачно, сдержанно - с бурей в душе и пламенем в крови... Женские сердца пожирались ими.
Про них сложилось тогда прозвище: фатальный". Секрет успеха яркой и взрывчатой прозы Марлинского в том, что он как никто разгадал дух своей эпохи - это был дух романтиков мятежа и благородных рыцарей, тонких акварельных красавиц и мечтательных моряков-скитальцев.
И средь пустынь нагих, презревши бури стон,
Любви и истины святой закон...
По мнению современников, ни один из портретов не передавал подлинной внешности Бестужева-Марлинского. "Это был мужчина довольно высокого роста и плотного телосложения, брюнет с небольшими сверкающими карими глазами и самым приятным, добродушным выражением лица". На большом пальце правой руки Бестужев носил массивное серебряное кольцо, какое носили и черкесы, - с его помощью взводились тугие курки пистолетов. Писатель Полевой прислал ссыльному поэту белую пуховую шляпу, которая по тем временам являлась верным признаком карбонария... Таков был облик!
В гарнизоне крепости Дербента с Бестужевым случилась беда.
Через двадцать пять лет Дербент посетил французский романист А. Дюма, сочинивший надгробную эпитафию той, которую ссыльный декабрист так сильно любил:
Она достигла двадцати лет.
Она любила и была прекрасна.
Вечером погибла она,
Как роза от дуновения бури.
О могильная земля, не тяготи ее!
Она так мало взяла у тебя в жизни.
Но прежде, читатель, нам следует представиться по всей форме коменданту Дербента - таковы уж крепостные порядки!
***
Комендантом был майор Апшеронского полка Федор Александрович Шнитников; он и жена его Таисия Максимовна славились на весь Кавказ хлебосольством и образованностью. Понятно, как тянуло Бестужева по вечерам в уютный дом коменданта, где царствовала молодая красивая женщина, где танцевали под музыку маленького органа, где до утра тянулись умные разговоры... А куда еще деть себя? Историк кавказских воин-генерал Потто писал: "Тяжелая однообразная служба в гарнизоне с ружьем в руках и с ранцем за спиною, он целые часы проводит в утомительных строевых занятиях, назначается в караулы или держит секреты. Среди такой обстановки Бестужев, человек с высоким образованием, страдал физически и нравственно". Шнитников, на правах коменданта, иногда вызывал к себе подполковника Васильева, грубого солдафона, мучившего Бестужева придирками по службе, и говорил ему:
- Прошу вас помнить: солдат в батальоне у вас много, а писатель Марлинский - един на всю Россию.
- Марлинского у меня по спискам не значится! А солдат Бестужев есть солдат, и только.
- Верно, что солдат. Но ежели не цените в нем писателя, так имейте хотя бы уважение к бывшему офицеру лейб-гвардии...
При штурме Бейбурта декабрист дрался столь храбрецки, что "приговор" однополчан был единодушен: дать Бестужеву крест Георгиевский! Однако в далеком Петербурге император начертал: "Рано", - а тут и война закончилась, линейный батальон снова занял дербентские квартиры. Солдаты искренне жалели Бестужева.
- Не повезло тебе, Ляксавдра! - говорили они, дымя трубками. - Вот ране, при генерале Ермолове, ины порядки были.
Выйдет он из шатра своего. А в руке у него, быдто связка ключей от погреба, гремит целый пучок "Егориев". Да как гаркнет на весь Кавказ: "Вперед, орлы!" Ну, мы и попрем на штык. А после свары Ермолов тут же, без промедления, всем молодцам да ранетым на грудь по "Егорию" вешает... Да-а, брат, не повезло тебе, Ляксандра!
Бестужев не жил в казарме, а снимал две комнатенки в нижнем этаже небольшого домика; здесь он сбрасывал шинель солдата, надевал персидский халат и шелковую ермолку на голову, садился к столу - писать! Русский читатель ждал от него новых повестей - о турнирах и любви, о чести и славе. А по ночам он слышал дикие крики и выстрелы в городе... Шнитников его предупреждал:
- Александр Александрович, будьте осторожны, голубчик!
Вокруг бродят шайки Кази-Муллы, и в Дербенте сейчас неспокойно.
- Я свою жизнь, если что случится, - отвечал Бестужев, - отдам очень дорого.
1 2 3