Генри Лайон ОЛДИ
ПОСЛЕДНИЙ


- Дзегай! - равнодушно сообщило табло.
Дзегай - значит, выход за татами. Покрытие пола за красной линией
мгновенно вздыбилось, отрезая бойцу путь к отступлению, лишая возможности
избежать боя... Он секунду помедлил, тяжело дыша, и вернулся на площадку.
- Хаджимэ! - привычно повышая голос, сказало табло. - Начинайте!
Речевой аппарат электронного рефери был традиционно настроен на
старояпонский, но тысячи зрителей, беснующихся за защитными экранами, и
миллионы зрителей перед визорами и сенсами прекрасно понимали любую
команду. Необходимый перевод совершался автоматически. Мало кто знал
сейчас старые языки... Слишком сложно, слишком неоднозначно, слишком много
разных слов для обозначения одного и того же...
- Хаджимэ! - нетерпеливо повторило табло, и легкий электроимпульс
хлестнул по спинам медливших бойцов. Бой продолжился.
Красный пояс, высокий черноволосый юноша с тонкими чертами лица и
хищным взглядом ласки, кружил вокруг соперника, отказываясь от сближения,
и постреливал передней ногой высоко в воздух, не давая тому подойти,
прижать к краю, вложиться в удар... Соперник, низкорослый крепыш в
распахнутом кимоно со сползшим на бедра белым поясом, неуклонно лез
вперед, набычившись и принимая хлесткие щелчки высокого на плечи и
вскинутые вверх руки. Это грозило затянуться.
"Баловство, - подумал Бергман, машинально тасуя перед собой бумаги
судьи-секретаря. - Глупое бестолковое баловство. Цирк".
Он остро почувствовал собственную ненужность. Вся судейская коллегия
была лишь данью традиции, анахронизмом, аппендиксом, неспособным даже
вмешаться в ход поединка и лишь покорно регистрировавшим решения
электронного рефери. Бойцы помещались в пространство боя, и больше ни
одному человеку не было хода за защитные экраны. Даже врачу.
Бергман попытался туже затянуть пояс, с недоумением уставился на
выданный утром костюм-тройку и, вздохнув, стал следить за схваткой.
Белому поясу все же удалось прижать противника к краю и войти в
серию. Высокий плохо держал удар, хотя поле, излучаемое форменным кимоно,
анализировало каждое попадание и ослабляло любой удар, нанесенный с силой
выше критической. На тренировках таким порогом служили травмоопасные
движения, на соревнованиях рангом повыше - угроза инвалидности... На
международных турнирах класса "фулл контакт" ограничивались лишь
смертельные попадания. Это был именно такой турнир.
Высокий попытался было уйти в сторону, споткнулся и, чудом
удержавшись на ногах, выбросил левую ступню, целясь противнику в пах. В ту
же секунду его одежда превратилась в бетонный панцирь, а из татами
поползли липкие нити, охватившие лодыжки нарушителя. Увлекшийся крепыш уже
налетал на парализованного партнера, но невидимый поводок натянулся и
оттащил его к краю татами.
- Хансоку-чуй! - громко объявило табло. - Сикаку! Дисквалификация!..
И на нем появилось условное обозначение запрещенного приема.
Бергман встал из-за стола и медленно прошелся в узком пространстве
между столами судейской коллегии и возвышением, где сидели спортсмены и
представители команд.
"А на улице, наверное, снег сейчас идет, - думал Бергман. - Тихий,
ласковый... Вот странно - вроде почти тропики, а снег... Климат, что ли,
меняется? И города далеко... города..."
О городах вспоминать не хотелось. Бергман перевел взгляд на ровные
ряды скамеек и подмигнул скуластому хмурому парню в черном халате. Это был
его ученик. Хороший парень, и техника нормальная, и психика в порядке, а
чемпионом ему не быть. Злости не хватает, холодной упрямой злости... Не
научил, значит... не сумел...
Бергман повернулся и пошел обратно. На татами уже вызывалась
следующая пара, когда он споткнулся о приставной стул и увидел сидящего в
проходе пожилого - очень пожилого - полного человека в заношенной
ветровке. Сначала Бергман не узнал его, а потом узнал и долго стоял молча,
чувствуя себя мальчиком.
- Здравствуйте, Мияги-сан... - тихо сказал Бергман. И поклонился.
- Здравствуй, Оскар, - улыбнулся человек и неуверенно, даже робко
огляделся по сторонам. - А я вот, как видишь... Пригласили, а
регистрационный код выписать забыли. Ты же знаешь, я редко выезжаю... А
тут думаю - поеду, неудобно... Приехал, а они мне говорят, что я умер. У
них так в картотеке записано. С машиной не поспоришь... Умер - значит,
умер. Уезжаю завтра...
- Как же так, - растерянно начал было Бергман, - Мияги-сан, вы им
скажите, они же про вас только в книжках, да и то не все... вы же...
- Спасибо, Оскар, - снова улыбнулся человек. - Хорошее у тебя
сердце... Зря ты тогда ушел от меня, Бергман-сан, чемпион, заслуженный
тренер, 7-й дан Сериндзи-рю...
Он встал и легко поклонился Бергману. Сзади зашикали, и Мияги
повернулся, извиняясь. Краем глаза Бергман видел, что на них уже смотрят
из-за судейских столиков, и седой Ван Пэнь возбужденно шепчет на ухо
толстому Вацлаву, бледнеющему и озирающемуся по сторонам.
В проход влетел разъяренный представитель команды, плюхнулся на стул
Мияги и стал что-то громко доказывать судье-информатору. Бергман узнал
его. Это был представитель Евразийской региональной сборной, куда входил
высокий юноша, дисквалифицированный в прошлом поединке.
Мияги осторожно тронул его за плечо.
- Это мой стул, - сказал Мияги.
1 2