Любовь ЛУКИНА
Евгений ЛУКИН
НЕ ВЕРЬ ГЛАЗАМ СВОИМ


За мгновение до того, как вскочить и заорать дурным голосом, Николай
Перстков успел разглядеть многое. То, что трепыхалось в его кулаке, никоим
образом не могло сойти за обыкновенного горбатого окунишку. Во-первых, оно
было двугорбое, но это ладно, бог с ним... Трагические нерыбьи глаза были
снабжены ресницами, на месте брюшных плавников шевелили полупрозрачными
пальчиками крохотные ручонки, а там, где у нормального честного окунька
располагаются жабры, вздрагивали миниатюрные нежно-розовые, вполне
человеческие уши. Правое было варварски разорвано рыболовным крючком - вот
где ужас-то!
Николай выронил страшный улов, вскочил и заорал дурным голосом.
В следующий миг ему показалось, что мостки круто выгнулись с явной
целью стряхнуть его в озеро, и Николай упал на доски плашмя, едва не
угодив физиономией в банку с червями.
Ненатурально красный червяк приподнялся на хвосте, как кобра. Раздув
шею, он отважно уставил на Персткова синие микроскопические _г_л_а_з_а_, и
Николай как-то вдруг очутился на берегу - без удочки, без тапочек и
частично без памяти.
Забыв моргать, он смотрел на вздыбленные перекошенные мостки, на
которых под невероятным углом стояла и не соскальзывала банка с
ополоумевшим червяком. Поперек мостков белело брошенное удилище - минуту
назад прямой и легкий бамбуковый хлыст, а теперь неясно чей, но скорее
всего змеиный, позвоночник с леской на кончике хвоста.
Николай, дрожа, огляделся.
Розоватая береза качнула перламутровыми листьями на длинных, как
нити, стеблях.
Небо... Небо сменило цвет - над прудом расплывалась кромешная чернота
с фиолетовым отливом. А пруд был светел. В неимоверной прозрачной глубине
его просматривались очертания типовых многоквартирных зданий.
Николай охнул и мягко осел на лиловатый песок.
Мир сошел с ума... Мир?
"Это я сошел с ума..." - Грозная истина встала перед Николаем во весь
рост - и лишила сознания.
Снять в июле домик на турбазе "Тишина" считалось среди представителей
культуры и искусства делом непростым. Но художнику Федору Сидорову
(коттедж N_9) свойственно было сверхъестественное везение, актеру ТЮЗа
Григорию Чускому (коттедж N_4) - сокрушительное обаяние, а поэту Николаю
Персткову (коттедж N_5) - тонкий расчет и умение вовремя занять место в
очереди.
Молодой Николай Перстков шел в гору. О первом его сборнике "Окоемы"
хорошо отозвалась центральная критика. Николай находился в творческом
отпуске: работал над второй книгой стихов "Другорядь", поставленной в план
местным издательством. Работал серьезно, целыми днями, только и позволяя
себе, что посидеть с удочкой у озера на утренней и вечерней зорьке.
Кроме того, вечерами творить все равно было невозможно: где-то около
шести раздавался первый аккорд гитары, и над турбазой "Тишина"
раскатывался рыдающий баритон Чуского. А куплет спустя многочисленные
гости Григория совсем уже пропащими голосами заводили припев: "Ай, нэ,
нэ-нэ..."
К полуночи хоровое пение выплескивалось из коттеджа N_4 и медленно
удалялось в сторону пристани...
Беспамятство Николая было недолгим. Очнувшись, он некоторое время
лежал с закрытыми глазами и наслаждался звуками. Шелестели березы. В
девятом домике (у Сидорова) работал радиоприемник - передавали утреннюю
гимнастику. Потом над поэтом зашумели крылья и на березу тяжело опустилась
птица. Каркнула.
"Ворона... - с умилением подумал Перстков. - Что же это со мной такое
было?"
Надо полагать, временное помрачение рассудка. Николай открыл глаза и
чуть не потерял сознание вторично. На вершине розоватой березы разевала
зубастый клюв какая-то перепончатая мерзость.
Теперь уже не было никакой надежды - он действительно сошел с ума. И
полетели, полетели обрывки страшных мыслей о будущем.
Книгу стихов "Другорядь" вычеркнут из плана, потому что творчеством
умалишенных занимается совсем другое издательство. На работе скажут:
дописался, вот они, стихи, до чего доводят... Тесть... О господи!..
Перстков медленно поднялся с песка.
- Не выйдет! - хрипло сказал он яркому подробному кошмару. - Не
полу-чит-ся!
Да, он прекрасно понимает, что сошел с ума. Но остальные об этом не
узнают! Никогда! Он им просто не скажет. Какого цвета береза? Белая. Кто
это там каркает? А вы что, сами не видите? Ворона!
Безумие каким-то образом овладело только зрением поэта, слуху вполне
можно было доверять.
И Перстков ринулся к своему коттеджу, где с минуты на минуту должна
была проснуться жена.
Два десятка метров пути доставили ему массу неприятных ощущений.
Ровная утоптанная тропинка теперь горбилась, проваливалась, шла по
синусоиде.
"Это мне кажется, - успокаивал себя Перстков. - Для других я иду
прямо".
Пока боролся с тропинкой, не заметил, как добрался до домика. Синий
деревянный коттеджик был искажен до неузнаваемости.
Дырки в стене от выпавших сучков - исчезли. И черт бы с ними, с
дырками, но теперь на их месте были глаза! Прозревшие доски с любопытством
следили за приближающимся Николаем и как-то нехорошо перемигивались.
- Коля! - раздался испуганный крик жены. - Что это такое?
Из-за угла перекошенного коттеджа, держась тонкой лапкой за стену,
выбралось кривобокое существо с лиловым лицом. Оно озиралось и что-то
боязливо причитало.
1 2 3 4 5 6